«Нижний город. Везде один и тот же. Таисье бы тут было как дома».
Чем выше поднималась дорога – а столица стояла на холмах, ярусами, – тем чище становилось вокруг. Грязь сменилась мостовой, домишки – каменными доходными домами, потом пошли особняки за оградами, фонари на столбах. Служитель как раз обходил их с лестницей и зажигал один за другим, и в синих сумерках город вспыхивал тёплыми точками, ползущими вверх по холмам.
Демьян присвистнул тихо.
– Это ж сколько свечей, барин. Каждый вечер. На одни фонари – целое состояние.
– Это не свечи, – сказал Глеб, приглядевшись к немигающему свету. – Это магия. Малые Печати в каждом фонаре, заряжают раз в месяц, наверное. На севере одна Печать – событие, боярин ей гордится. Здесь их жгут на уличное освещение, чтобы господа не спотыкались в темноте.
Демьян долго молчал, переваривая. Потом сказал только:
– Богато живут.
– Богато, – согласился Глеб и не стал добавлять вслух того, что подумал: что вся эта Сила течёт через чьи-то руки, и тот, кто решает, в чьих фонарях ей гореть, и есть настоящая власть в этом городе. Демьяну хватало и «богато». Остальное Глеб оставил себе.
Он смотрел на разгорающийся огнями город, и азарт, что вёз его десять дней, впервые сменился чем-то трезвее. Пришло чувство масштаба. Масштаб того, во что он влез, проступал в этих ползущих вверх огнях яснее всякого письма канцлера. На севере враги были соразмерны: ростовщик, пахан, мальчишка-аристократ – он их видел, доставал рукой. Здесь враг зажигал и гасил весь этот город.
Большую опухоль снаружи не возьмёшь – задавит. Только изнутри. Подойти вплотную, найти питающий сосуд и пережать.
– Куда теперь, барин? – спросил Демьян. – К канцлеру, что ль, прямо?
– Нет. К канцлеру – по приглашению, в назначенный час, умытым и в чистом, не с дороги. – Глеб оглядел улицу. – Спешка – это «ты мне нужен». Сейчас ищем ночлег. Не в Нижнем – там зарежут, и не наверху – там нам не по карману и слишком на виду. Середину.
Демьян кивнул, и в кивке было одобрение служаки: барин думает головой, не лезет сгоряча.
Постоялый двор нашли на третьем ярусе, в квартале ремесленников – чистый, без претензий, с конюшней. Демьян лично проверил, как поставят лошадь, осмотрел копыта, сторговал овса дешевле, чем просили. Комната была одна на двоих, тесная, с двумя жёсткими лежанками и окошком в глухой двор. Демьян запер дверь, проверил задвижку, заглянул под лежанки – солдатская привычка, – и только потом стянул сапоги, размял ступни.
– Барин. Дозвольте спросить. – Он говорил, глядя в пол, как всегда, когда лез не в своё. – Вы десять дён думали, молчали. А мне знать бы, к чему готовиться. Чтоб я не слепой был, когда прижмёт.
Глеб посмотрел на него. Сказать всё – разделить ношу. Промолчать – оставить рядом слепого солдата; тот опаснее любого врага и рванёт в худший момент, потому что не знает, куда не ступать.
Он не сказал всего. Но сказал больше, чем сказал бы месяц назад.
– Слушай, Демьян. Здесь три дела, и все опасные. Первое. Канцлер позвал меня под крыло. Он думает, что приручает полезного мальчишку из глуши. А это тот человек, что разорял мой род и, скорее всего, положил моего отца. Я иду к нему в дом не служить. Я иду смотреть, где он уязвим. Долго, тихо, с улыбкой. Может тянуться год, может два. Тебе придётся терпеть и не хвататься за палаш, когда захочется.
Желваки у Демьяна заходили, но он молчал, слушал.
– Второе. Есть тут союзник, о котором канцлер не знает. Дальняя родня одного хорошего человека. – Имени Ольги Глеб не назвал даже ему. – Через них поищем тех, кто канцлера тихо ненавидит. Туда пойдём осторожно, без хвоста.
– А третье?
– Третье знать тебе пока не нужно. Не потому, что не доверяю. Потому что за него убивают сразу, и чем меньше ты знаешь, тем целее. Придёт время – скажу.
Демьян поднял глаза. Долгий взгляд, в котором не было обиды – было понимание, что барин честен даже там, где молчит.
– Понял. Канцлер – волк, мы при нём овцами. Союзники – крадучись. Третье – не моё, пока не позовёте. – Он помолчал. – Одного не пойму. Зачем в пасть лезть. Жили бы тихо, копили силу, ждали. Чего на рожон.
– Затем, что нет у меня времени, Демьян. – Это была правда, которую он почти никому не говорил. – Тихо отсидеться – для тех, у кого годы в запасе. А у меня их меньше, чем кажется. Причина относится к третьему делу. Знай одно: тороплюсь потому, что времени мало. Часы тикают.
В комнате стало тихо. За окном, в глухом дворе, кто-то набирал воду из колодца – скрипел ворот, плескало.
Демьян натянул одеяло, отвернулся к стене. Но перед тем как затихнуть, сказал в темноту – неуклюже, по-солдатски:
– Часы там тикают или нет, барин, а я рядом. Сколько отмерено – столько прослужу. Только вы это… поменьше в одиночку решайте. Двое всё ж не один.
Глеб лежал, смотрел в тёмный потолок чужого города. Солдат, сам того не зная, нащупал то, что было в нём сломано ещё в прошлой жизни. Тащить одному. Всю жизнь – и ту, и эту – он считал, что так надёжнее.
Утром Глеб оставил Демьяна на постоялом дворе.
Тот было дёрнулся идти следом – привычка телохранителя, – но Глеб качнул головой.
– Один пойду. К союзникам ходят без охраны, иначе они читаются как угроза. И запоминай дорогу обратно, если задержусь. Лошадь не распрягай до полудня.
Демьян не любил отпускать барина одного в незнакомом городе, это было написано у него на лице крупными буквами. Но спорить не стал – только проверил, есть ли у Глеба под полой нож, и буркнул, чтоб держался людных улиц.
Семь Мостов оказались не там, где Глеб думал. Прачечная улица лежала ниже третьего яруса, ближе к реке, – не Нижний город, но и не чистые верхние кварталы. Эта середина, где живёт обедневшая знать и зажиточные ремесленники: дома ещё каменные, но штукатурка местами облетела, ограды без позолоты, и пахнет мокрым бельём и дымом.
Он шёл рабочим взглядом, отмечая полезное и опасное. Кто торгует, кто стоит без дела, у кого взгляд цепкий не по чину. На углу – мальчишка, вроде праздный, а глаза бегают по прохожим, считают. Мальчишка мог быть соглядатаем или мелким вором на стрёме; лицо стоило запомнить. В подворотне – двое, говорят тихо, при виде него смолкли, проводили глазами. Город был полон таких мелочей, и каждая что-то значила, из мелочей складывалась общая картина.
Река дала о себе знать запахом раньше, чем он её увидел, – сырость, тина, рыба. Прачки на мостках колотили бельё вальками, перекрикивались. Над водой стояло семь мостов, старых, горбатых, перекинутых через реку и каналы, что от неё отходили, – отсюда и название квартала. Дом Зориных Глеб нашёл по приметам, что дала Ольга: третий от углового, с облезлым гербом над воротами – вороны на щите, едва различимые под слоем времени.
Род, который видел лучшие дни. Герб не подновляют не от лени – от безденежья. Знак на воротах остался, а денег на краску нет. Это люди, которым есть что терять из гордости, но нечего терять из добра. Самые опасные союзники и самые верные.
***
Он постучал.
Открыли не сразу. Сперва в калитке отъехала заслонка, и в щель глянул старый слуга – подозрительно, снизу вверх.
– Чего надо?
– К Аграфене Зориной. По делу.
– Не принимает. – Заслонка дёрнулась обратно.
Глеб успел вставить слово раньше, чем она закрылась:
– Передай: от Ольги. С севера.
Заслонка замерла. Слуга помолчал, разглядывая его заново – уже как загадку.
– Жди.
Заслонка закрылась. Глеб ждал. Долго – столько, сколько нужно, чтобы в доме посовещались, оценили риск, решили. Это тоже была информация: значит, имя Ольги тут весит, значит, есть что взвешивать. Будь оно пустым звуком – его прогнали бы сразу.
Калитка открылась.
– Заходи. Одна примет. Оружие оставь у меня.
Глеб отдал нож рукоятью вперёд, без споров. Слуга ощупал его взглядом – ищет второе, – не нашёл, повёл через двор. Двор был чистый, но пустой: ни лишней утвари, ни прислуги, дом держался на нескольких руках. Внутри – та же бедность с достоинством: старая мебель, натёртая до блеска, выцветшие портреты предков на стенах, ни одной новой вещи.