Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Черта гудела.

Она гудела не так, как по весне, – тише, ровнее, но гудела, и, когда он лёг животом и положил ладони на камень по обе стороны, она отозвалась под ладонями, как отзывается натянутая струна, если тронуть соседнюю.

Он подпёр – коротко, попробовать.

Крышка подалась и встала.

Он полежал, дыша в землю, и стал считать: он спал шесть часов, ел, не врал вслух третий день, не читал по два десятка лиц и вообще ничего не тратил.

Обмелеть ему было не с чего.

Сверху скрипнуло творило.

– Ты тут? – сказала Аглая.

– Тут.

– Тянет?

– Тянет.

Она спустилась и села на нижнюю ступень со своей свечой, и они помолчали.

– Кривая, – сказал Глеб. – Я не выпитый. Я в этот раз целый.

– Знаю, что целый.

– Тогда отчего?

Аглая поглядела на камень, потом на него.

– А ты подумай, боярчик, чего у тебя нынче переменилось, – сказала она. – Ты не переменился. Двор не переменился. Черта не переменилась. – Она помолчала. – Бумага переменилась.

Глеб медленно сел.

– Она держится на мне, потому что я наследник над своей землёй, – сказал он.

– Над своей.

– А с нынешнего вечера земля не моя.

– С нынешнего вечера ты при ней приказчик, – сказала Аглая. – И она это, вишь, уже знает. Ей до нас с тобой дела нет, ей бумага и родство. Тебя от неё отписали, боярчик. Не завтра отпишут – отписали.

Глеб положил ладонь на камень.

Черта гудела ровно и терпеливо, как гудит то, что никуда не торопится.

– Сколько она так протянет? – спросил он.

– А я почём знаю.

– Кривая.

– Не знаю, боярчик, – сказала Аглая. – Я знаю одно: покуда ты её подпираешь, она стоит. А подпирать тебе теперь придётся не потому, что ты обмелел, а потому, что ты ей больше не свой. И это, милый мой, не лечится ни травой, ни сном.

Глеб поднялся на четвереньки, потом на ноги.

– Захар! – крикнул он наверх. – Буди Ольгу Никитичну. И свечу пусть возьмёт, у меня тут одна.

– Ночь на дворе, – сказала Аглая.

– Ночь, – согласился Глеб. – А у нас год сроку подать о своём праве, буде таковое сыщется, и мне нужен человек, который умеет читать судейскую бумагу. У меня такой один, и он спит.

Он полез наверх, и на середине лесенки остановился и поглядел вниз, на камень.

– И вот ещё что, кривая, – сказал он. – Ты вчера при Ольге сказала, что я за два года первый раз попросил.

– Сказала.

– Считай, что второй.

Глава 8 Пепел говорит

Аглая сказала «нет» ещё до того, как он договорил.

– Ты дослушай.

– Я дослушала, – сказала она. – Ты хочешь свести в одной избе тетрадь, мужика из клети и трёх орденских. Я тебе говорю: нет.

– Отчего?

– Оттого, что я двенадцать лет там прожила. – Она стояла у печи и не оборачивалась. – Ты думаешь, кто из них сломается. А я тебе скажу, что ломается не человек. Ломается то, чем он тридцать лет служил. У справщика этого вся жизнь в двух сундуках, и ты ему нынче покажешь, что сундуки надо было сверить, а он не сверил. Он тебе после этого не помощник будет. Он будет вдовец.

– Он это уже понял. Он сам приехал.

– Понял головой, – сказала Аглая. – Головой оно не берёт. Оно берёт, когда ты его носом ткнёшь в бумагу с его же росчерком.

Глеб постоял.

– Кривая, а тебя чем ткнули?

Аглая обернулась.

– Меня старый мастер спьяну ткнул, – сказала она. – За столом, промеж третьей и четвёртой. Он мне рассказал, отчего мы жжём, и я ему поверила не сразу, а через полгода. Полгода я ходила и указывала на костёр и всякий раз думала: врал он, пьяный был. – Она отвернулась обратно к печи. – А после перестала думать. И ушла. И вот тебе моё «нет», боярчик: я не про то, что нельзя. Я про то, что после этого они тебе три дня будут ни на что не годны, а у тебя двенадцатый день на носу.

– Двенадцатый день прошёл, – сказал Глеб. – Он прошёл, покуда мы Гришку везли, и никто не пришёл.

Аглая помолчала.

– Это хуже, – сказала она.

– Знаю.

***

Сели в дальней избе, потому что она стояла на отшибе и в ней было одно окно.

Стол сдвинули к стене. На столе лежали тетрадь Никодима, четыре обгорелых листа, гербовая отписка настоятеля и сложенный вчетверо лист с подписью приказного из Никольского.

Артём сел с краю, с чернильницей.

Справщик сел напротив стола и положил руки на колени.

Фалалей стал у двери и не сел вовсе. Послушник сел на пол у его ног.

Ходока привели из клети без цепи, но с Захаром за плечом, и он вошёл, огляделся и сказал:

– О. Общество.

– Сядь, – сказал Глеб.

– Сажусь. – Ходок сел на дальний конец лавки, сложил руки и оглядел орденских с живым удовольствием. – Лекарь Глеб, я сразу скажу, чтоб после не было обиды: я этих троих не знаю в лицо. Я вообще мало кого знаю в лицо. Я знаю имена, чины и суммы.

– С этого и начнём.

– С этого и начнём, – согласился ходок. – Только уговоримся: я говорю, а сверяют они. Мне так спокойнее. Кто сверяет, тот после не скажет, что я выдумал.

Справщик поднял голову.

– Ты кто такой?

– Я тот, кто двенадцать лет вёл счета человеку, который покупал ваших, – сказал ходок. – Не удивляйтесь, сударь. Вас покупали не за деньги. Деньги были только у трети.

– А остальные?

– Остальным ставили в службу, – сказал ходок. – Переводили, продвигали, прикрывали недостачу. Самое дешёвое, что я видел, стоило одного перевода из Вологды в губернский город. Человек и не понял, что его купили. Он думал, его заметили.

Он сказал это без всякого злорадства, и от этого вышло хуже.

***

Тетрадь читали до полудня.

Читал справщик, вслух, ведя пальцем, и Артём при нём сидел и правил, когда тот запинался о никодимовскую скоропись.

Первая половина шла по кострам: где, в каком году, сколько было костей, была ли при них печать и что после этого писали набело.

На восемнадцатой странице справщик остановился.

Он остановился на середине строки и подержал палец на бумаге.

– Дальше, – сказал Глеб.

Справщик не ответил.

Он поднял руку, послюнил палец и перевернул назад, к началу той же записи, и перечёл её про себя, шевеля губами. Потом ещё раз.

– Что там? – спросил Фалалей от двери.

– Тут писано, – сказал справщик, – что позапрошлым годом, в марте, за Устьем, разбирали пепел, где костей было на четырнадцать лет от роду и печати не было никакой. И что бумагу его взяли, поблагодарили, написали набело другую и велели подписать. И он подписал.

– Ну?

– Набело писал я, – сказал справщик.

В избе стало тихо.

Он положил ладонь на страницу, как кладут на что-то, что может уйти.

– Я не помню того дела, – сказал он. – Вот что скверно, господа. Я не помню. У меня их за год проходит триста, и я помню только те, где не сошлось. А это сошлось. Мне подали черновую, я переписал набело, и оно сошлось, потому что в набело печать уже была.

– Ты вписал печать? – спросил Глеб.

– Я переписал то, что мне подали. – Справщик поглядел на свои чернильные пальцы. – Мне подали второй черновик. Их подают по два, когда первый «неисправен». Я и не глядел, отчего он неисправен. Мне за это не платят.

Он замолчал.

– Четырнадцать лет от роду, – сказал он. – У меня внуку тринадцать.

Глеб не стал ему ничего говорить.

Он встал, налил в кружку воды из кадки и поставил перед ним, и справщик выпил, не заметив, что пьёт.

– Дальше читай, – сказал Глеб. – Ты дочитай до конца, а после решишь.

– Я уже решил.

– Ты решил вчера. Нынче ты будешь решать во второй раз, и вот второй раз и есть настоящий.

Аглая, стоявшая у печи, чуть повернула голову и поглядела на Глеба.

Она ничего не сказала.

***

После полудня сверяли имена.

Делали это так, как велел когда-то Никодим: ходок называл, Артём писал в один список, послушник – во второй, а справщик держал третий и ставил против каждого имени свою помету – есть такой в столбцах, нет такого, был да выбыл.

1610
{"b":"982732","o":1}