Черта гудела.
Она гудела не так, как по весне, – тише, ровнее, но гудела, и, когда он лёг животом и положил ладони на камень по обе стороны, она отозвалась под ладонями, как отзывается натянутая струна, если тронуть соседнюю.
Он подпёр – коротко, попробовать.
Крышка подалась и встала.
Он полежал, дыша в землю, и стал считать: он спал шесть часов, ел, не врал вслух третий день, не читал по два десятка лиц и вообще ничего не тратил.
Обмелеть ему было не с чего.
Сверху скрипнуло творило.
– Ты тут? – сказала Аглая.
– Тут.
– Тянет?
– Тянет.
Она спустилась и села на нижнюю ступень со своей свечой, и они помолчали.
– Кривая, – сказал Глеб. – Я не выпитый. Я в этот раз целый.
– Знаю, что целый.
– Тогда отчего?
Аглая поглядела на камень, потом на него.
– А ты подумай, боярчик, чего у тебя нынче переменилось, – сказала она. – Ты не переменился. Двор не переменился. Черта не переменилась. – Она помолчала. – Бумага переменилась.
Глеб медленно сел.
– Она держится на мне, потому что я наследник над своей землёй, – сказал он.
– Над своей.
– А с нынешнего вечера земля не моя.
– С нынешнего вечера ты при ней приказчик, – сказала Аглая. – И она это, вишь, уже знает. Ей до нас с тобой дела нет, ей бумага и родство. Тебя от неё отписали, боярчик. Не завтра отпишут – отписали.
Глеб положил ладонь на камень.
Черта гудела ровно и терпеливо, как гудит то, что никуда не торопится.
– Сколько она так протянет? – спросил он.
– А я почём знаю.
– Кривая.
– Не знаю, боярчик, – сказала Аглая. – Я знаю одно: покуда ты её подпираешь, она стоит. А подпирать тебе теперь придётся не потому, что ты обмелел, а потому, что ты ей больше не свой. И это, милый мой, не лечится ни травой, ни сном.
Глеб поднялся на четвереньки, потом на ноги.
– Захар! – крикнул он наверх. – Буди Ольгу Никитичну. И свечу пусть возьмёт, у меня тут одна.
– Ночь на дворе, – сказала Аглая.
– Ночь, – согласился Глеб. – А у нас год сроку подать о своём праве, буде таковое сыщется, и мне нужен человек, который умеет читать судейскую бумагу. У меня такой один, и он спит.
Он полез наверх, и на середине лесенки остановился и поглядел вниз, на камень.
– И вот ещё что, кривая, – сказал он. – Ты вчера при Ольге сказала, что я за два года первый раз попросил.
– Сказала.
– Считай, что второй.
Глава 8 Пепел говорит
Аглая сказала «нет» ещё до того, как он договорил.
– Ты дослушай.
– Я дослушала, – сказала она. – Ты хочешь свести в одной избе тетрадь, мужика из клети и трёх орденских. Я тебе говорю: нет.
– Отчего?
– Оттого, что я двенадцать лет там прожила. – Она стояла у печи и не оборачивалась. – Ты думаешь, кто из них сломается. А я тебе скажу, что ломается не человек. Ломается то, чем он тридцать лет служил. У справщика этого вся жизнь в двух сундуках, и ты ему нынче покажешь, что сундуки надо было сверить, а он не сверил. Он тебе после этого не помощник будет. Он будет вдовец.
– Он это уже понял. Он сам приехал.
– Понял головой, – сказала Аглая. – Головой оно не берёт. Оно берёт, когда ты его носом ткнёшь в бумагу с его же росчерком.
Глеб постоял.
– Кривая, а тебя чем ткнули?
Аглая обернулась.
– Меня старый мастер спьяну ткнул, – сказала она. – За столом, промеж третьей и четвёртой. Он мне рассказал, отчего мы жжём, и я ему поверила не сразу, а через полгода. Полгода я ходила и указывала на костёр и всякий раз думала: врал он, пьяный был. – Она отвернулась обратно к печи. – А после перестала думать. И ушла. И вот тебе моё «нет», боярчик: я не про то, что нельзя. Я про то, что после этого они тебе три дня будут ни на что не годны, а у тебя двенадцатый день на носу.
– Двенадцатый день прошёл, – сказал Глеб. – Он прошёл, покуда мы Гришку везли, и никто не пришёл.
Аглая помолчала.
– Это хуже, – сказала она.
– Знаю.
***
Сели в дальней избе, потому что она стояла на отшибе и в ней было одно окно.
Стол сдвинули к стене. На столе лежали тетрадь Никодима, четыре обгорелых листа, гербовая отписка настоятеля и сложенный вчетверо лист с подписью приказного из Никольского.
Артём сел с краю, с чернильницей.
Справщик сел напротив стола и положил руки на колени.
Фалалей стал у двери и не сел вовсе. Послушник сел на пол у его ног.
Ходока привели из клети без цепи, но с Захаром за плечом, и он вошёл, огляделся и сказал:
– О. Общество.
– Сядь, – сказал Глеб.
– Сажусь. – Ходок сел на дальний конец лавки, сложил руки и оглядел орденских с живым удовольствием. – Лекарь Глеб, я сразу скажу, чтоб после не было обиды: я этих троих не знаю в лицо. Я вообще мало кого знаю в лицо. Я знаю имена, чины и суммы.
– С этого и начнём.
– С этого и начнём, – согласился ходок. – Только уговоримся: я говорю, а сверяют они. Мне так спокойнее. Кто сверяет, тот после не скажет, что я выдумал.
Справщик поднял голову.
– Ты кто такой?
– Я тот, кто двенадцать лет вёл счета человеку, который покупал ваших, – сказал ходок. – Не удивляйтесь, сударь. Вас покупали не за деньги. Деньги были только у трети.
– А остальные?
– Остальным ставили в службу, – сказал ходок. – Переводили, продвигали, прикрывали недостачу. Самое дешёвое, что я видел, стоило одного перевода из Вологды в губернский город. Человек и не понял, что его купили. Он думал, его заметили.
Он сказал это без всякого злорадства, и от этого вышло хуже.
***
Тетрадь читали до полудня.
Читал справщик, вслух, ведя пальцем, и Артём при нём сидел и правил, когда тот запинался о никодимовскую скоропись.
Первая половина шла по кострам: где, в каком году, сколько было костей, была ли при них печать и что после этого писали набело.
На восемнадцатой странице справщик остановился.
Он остановился на середине строки и подержал палец на бумаге.
– Дальше, – сказал Глеб.
Справщик не ответил.
Он поднял руку, послюнил палец и перевернул назад, к началу той же записи, и перечёл её про себя, шевеля губами. Потом ещё раз.
– Что там? – спросил Фалалей от двери.
– Тут писано, – сказал справщик, – что позапрошлым годом, в марте, за Устьем, разбирали пепел, где костей было на четырнадцать лет от роду и печати не было никакой. И что бумагу его взяли, поблагодарили, написали набело другую и велели подписать. И он подписал.
– Ну?
– Набело писал я, – сказал справщик.
В избе стало тихо.
Он положил ладонь на страницу, как кладут на что-то, что может уйти.
– Я не помню того дела, – сказал он. – Вот что скверно, господа. Я не помню. У меня их за год проходит триста, и я помню только те, где не сошлось. А это сошлось. Мне подали черновую, я переписал набело, и оно сошлось, потому что в набело печать уже была.
– Ты вписал печать? – спросил Глеб.
– Я переписал то, что мне подали. – Справщик поглядел на свои чернильные пальцы. – Мне подали второй черновик. Их подают по два, когда первый «неисправен». Я и не глядел, отчего он неисправен. Мне за это не платят.
Он замолчал.
– Четырнадцать лет от роду, – сказал он. – У меня внуку тринадцать.
Глеб не стал ему ничего говорить.
Он встал, налил в кружку воды из кадки и поставил перед ним, и справщик выпил, не заметив, что пьёт.
– Дальше читай, – сказал Глеб. – Ты дочитай до конца, а после решишь.
– Я уже решил.
– Ты решил вчера. Нынче ты будешь решать во второй раз, и вот второй раз и есть настоящий.
Аглая, стоявшая у печи, чуть повернула голову и поглядела на Глеба.
Она ничего не сказала.
***
После полудня сверяли имена.
Делали это так, как велел когда-то Никодим: ходок называл, Артём писал в один список, послушник – во второй, а справщик держал третий и ставил против каждого имени свою помету – есть такой в столбцах, нет такого, был да выбыл.