– Ну идут и идут.
– Они идут гуськом и в ногу, – сказал Глеб. – Это не мужики. Впусти.
Их впустили и обыскали, и они дали себя обыскать спокойно, подняв руки в стороны, как поднимают привычные.
Старшему было лет пятьдесят. Второму под шестьдесят, с обваренной левой щекой. Третьему – двадцать с небольшим, и он один за всё время не поднял глаз от земли.
– Боярин Калитин? – сказал старший.
– Он самый.
– Я Фалалей, десятник орденский, с северного подворья. Это Прохоров, справщик по столбцам. Это послушник, имени его я тебе не скажу, потому что у него мать жива.
Глеб поглядел на молодого.
– Ты Артёма знаешь?
Мальчишка поднял наконец глаза.
– Знаю, – сказал он. – Мы с ним бумагу носили.
– Он тут.
– Знаю, – сказал мальчишка и опустил глаза обратно.
Глеб повернулся к десятнику.
– Фалалей. Ты прошлым летом отбрехал мальчишку от розог.
Десятник не удивился.
– Отбрехал, – сказал он. – Он тебе, поди, и сказал, что я не злой.
– Сказал.
– Он ошибся, – сказал Фалалей. – Я злой. Я его отбрехал, потому что он мне переписывал набело, а битый пишет криво.
Он полез за пазуху – медленно, показав пустую ладонь, – и вынул сложенный вчетверо лист.
Лист был мятый, потёртый на сгибах и обтрёпанный по краю, и Глеб узнал его прежде, чем тот развернулся.
Двадцать списков он рассылал сам, при Никодиме, и приписку в одну строку диктовал сам.
– Это твоё, – сказал Фалалей.
– Моё.
– Вклад в июле, род пресёкся в сентябре.
– В июле, – сказал Глеб. – Пресёкся в сентябре.
Десятник сложил лист обратно.
– Нас на подворье сорок два человека, – сказал он. – Список читали все. Тридцать девять положили обратно и пошли служить дальше, и я их не сужу, потому что у тридцати из них семьи, а у девяти – ничего, кроме места. Пришли трое.
– Зачем?
– Ты скажешь – спросить, – сказал Фалалей. – Я тебе отвечу честнее. Мы пришли проверить, не врёшь ли ты, и если врёшь, я тебя выдам, и мне за это простят всё, что я тут делаю нынче.
Стужин у поленницы шевельнулся.
– Стой, – сказал Глеб, не оборачиваясь. – Дальше, десятник.
– А дальше вот что, боярин, – сказал Фалалей. – Я двадцать шесть лет на службе, и я за эти двадцать шесть лет отвёз в обитель одиннадцать списков своей рукой. Я их не читал. Их никто не читает, их возят, как возят соль. – Он поглядел на Глеба. – А нынче я сел и посчитал по своим одиннадцати, и у меня из одиннадцати в четырёх вклад стоит раньше пресечения. От трёх месяцев до полугода.
Он замолчал.
– Я не за правду пришёл, – сказал он. – Я пришёл спросить у тебя одно: это по всей стране так или мне четыре раза не повезло.
Глеб постоял.
Потом он сошёл с крыльца, встал против десятника и сказал:
– Не знаю.
Фалалей моргнул.
– Как не знаешь?
– Так, что не знаю, – сказал Глеб. – У меня на руках четыре обгорелых листа, гербовая отписка обители и одно моё дело. Твоих четырёх у меня нет. Я могу тебе сказать, что оно по всей стране так, и ты мне поверишь, потому что тебе этого хочется. А я тебе говорю: у меня пять случаев, у тебя четыре, и это девять, и девяти мало.
Справщик с обваренной щекой впервые открыл рот.
– А сколько надо? – спросил он.
– Сорок, – сказал Глеб.
– Отчего сорок?
– Оттого, что сорок – это уже не совпадение и не описка писаря, – сказал Глеб. – И оттого, что ваших списков по обителям лежит триста лет, и поднять их можно только вашими же руками, а рук у меня три.
Он поглядел на них по очереди.
– Мне не нужно, чтоб вы мне служили, – сказал он. – Мне нужно, чтоб вы вернулись на подворье и подняли свои столбцы за те годы, что помните. Не крали, не жгли, не выносили. Просто посчитали и записали на своей бумаге, и чтоб на ней стояла ваша рука и число.
Фалалей смотрел на него.
– Ты понимаешь, что за это бывает?
– Понимаю, – сказал Глеб. – За это сожгут при своих, для науки. Мне это в лицо сказали на этом самом крыльце по весне.
– И ты нас посылаешь обратно.
– Посылаю.
– Отчего же не оставишь при себе? У тебя тут, я гляжу, двор, стены и старик при войске.
– Оттого, что от вас при мне толку на три топора, – сказал Глеб, – а на подворье от вас толку на триста лет. Я считающий человек, десятник. Я тебе говорю то, что посчитал, и не заворачиваю в красивое.
Фалалей помолчал и вдруг коротко засмеялся – одним выдохом, без веселья.
– Прохоров, – сказал он справщику. – Я тебе на гати что говорил?
– Что он станет уговаривать.
– Уговаривал он?
– Нет, – сказал Прохоров. – Он посчитал.
Десятник поглядел на Глеба.
– Ладно, – сказал он. – Мы пойдём обратно. Только я тебе, боярин, назову цену, чтоб ты не думал, что взял даром. Мальчишку я тебе оставлю.
– Мне не надо.
– Надо, – сказал Фалалей. – Он был при костре три недели и таскал бумагу из огня вместе с Тишкой, и его на подворье уже спрашивали дважды. Он до осени не доживёт. А у тебя тут второй такой же сидит и пишет под диктовку, и вдвоём они вспомнят вдвое.
Глеб поглядел на мальчишку.
Тот стоял, опустив глаза, и у него дрожали руки, и он их не прятал, потому что прятать было некуда.
– Как звать? – спросил Глеб.
Мальчишка молчал.
– Он тебе не скажет, – сказал Фалалей. – У него мать жива, и он второй месяц не называет своего имени никому, потому что боится, что напишут.
– Разумно, – сказал Глеб. – Захар! Отведи к Артёму. Пусть Марфа накормит и даст сухое.
Мальчишку увели.
Фалалей с Прохоровым пошли к воротам и у ворот обернулись.
– Боярин.
– Что?
– Я тебя спросил, по всей ли стране так, а ты сказал «не знаю», – проговорил Фалалей. – Я за двадцать шесть лет от начальства ни разу «не знаю» не слыхал. У нас так не отвечают, у нас на всякий вопрос есть бумага.
– И что?
– И то, что я, дурак старый, из-за этого одного к тебе и вернусь, – сказал десятник. – Не из-за твоих четырёх листов. Ты это себе запиши где-нибудь.
***
Бумага из уезда пришла в тот же вечер, с земским посыльным, и посыльный был тот же самый, что привозил извещение весной, и на этот раз он не слез с седла и в дом не пошёл.
Глеб расписался и развернул при нём.
Читать было недолго.
Дело о признании отказа недействительным слушано на Петров день. Ответчик, вызванный к сроку, не явился ни лично, ни через поверенного. Решено по имеющимся: отказ покойного канцлера признан недействительным как учинённый под чужой рукой; прошение удовлетворено; калитинская пустошь с угодьями и всеми строениями отписана в казну с последующей передачей по принадлежности; бывшему владельцу надлежит подать о своём праве вновь, буде таковое сыщется, в течение года.
Внизу стояла приписка мелким почерком, что имение до передачи оставляется за прежним владельцем во владении и пользовании, дабы не пустовало.
Глеб прочёл эту приписку дважды.
– Что там? – спросила Ольга.
– Землю отписали, – сказал Глеб. – А из дому не гонят. Велено жить и глядеть за хозяйством, чтоб не пустовало.
– Это как?
– Это так, что я нынче в своём доме приказчик, – сказал Глеб. – Не хозяин. Живу, топлю, пашу и стерегу чужое.
Он сложил лист.
Двор стоял вокруг него весь: Стужин, Захар, мужики от поленницы, Марфа в дверях поварни, Таисья на нижней ступени, Аглая. Никто не спрашивал, потому что все уже слышали.
– Ясно, – сказал Глеб. – Стужин, наряд не менять. Захар, овёс считай на две недели. Марфа, покорми посыльного, он с обеда не ел.
Он повернулся и пошёл в дом.
Ночью его подняло.
Он проснулся оттого, что мёртвая нога заболела.
Она заболела так, как болела по весне: не мясом, которого не было, а откуда-то из-под пола, снизу, тем тянущим звоном, который он выучил наизусть за три месяца и от которого отвык за две недели.
Глеб сел на лавке и сидел, упираясь ладонями в колени.
Потом он взял свечу и спустился в подпол.