– Нет, – сказал Стужин. – Ты мне это рассказал, потому что больше у тебя для меня ничего нету.
Глеб не ответил.
– Ну и ладно, – сказал Стужин. – Это, барин, и не мало. Мне отец про брата ничего не сказал, потому что не знал, и я сорок лет придумывал.
Он нагнулся и взял внука под мышки.
– Ефимка. Ноги.
Везли на вьючной, в рогоже, и шли шагом, и на третий день, уже на своей земле, Стужин впервые за всю дорогу заговорил сам.
– Барин.
– Что?
– Я на дворе скажу, что нашли и привезли, и всё. Про полтора часа не скажу.
– Правильно.
– А сам буду знать. – Он поглядел вперёд, на дым над займищем. – Оно, вишь, как выходит: покуда не знаешь, оно у тебя в голове всякий день другое. А как узнал – оно одно и на месте. Тяжельше, а стоит смирно.
***
У ворот стоял чужой возок.
Глеб увидел его с гребня и придержал коня, и стоял, глядя вниз, дольше, чем нужно, чтоб разглядеть.
Возок был дорожный, крытый, тёмный, без герба, и лошади при нём были не свои, и у колеса стоял человек в городском платье и обтирал спицы пучком соломы.
– Гости, – сказал Ефимка.
– Не гости, – сказал Глеб.
Он тронул коня и поехал вниз, и на середине склона поймал себя на том, что считает: чей возок, сколько людей, откуда шли, сколько дней в дороге по грязи на ободьях.
Он додумал это до конца и только после этого позволил себе то, что надо было позволить сразу.
Ольга стояла на крыльце.
Она стояла в дорожном, в тёмном, простоволосая, потому что платок держала в руке, и по тому, как она стояла – прямо, обеими ногами, не опираясь ни на что, – видно было, что стоит она так уже давно.
Глеб слез у ворот.
Он прошёл через двор, и все, кто был на дворе, куда-то делись, и это они сделали сами, без команды.
– Ольга Никитична.
– Глеб Андреевич.
Они постояли в трёх шагах друг от друга.
Он глядел на неё и видел то, что видел всегда, только теперь оно было на её лице написано крупнее: восемнадцать дней дороги, две бессонные ночи из последних трёх, левая рука, которую она держала чуть согнутой, потому что в возке отсидела плечо.
Она глядела на него и не говорила ничего.
– Ты чего? – сказал Глеб.
– Гляжу.
– Нагляделась?
– Нет.
Она сошла на одну ступень.
– Ты не хромаешь, – сказала она.
– Не хромаю.
– У тебя палки нет.
– Нету.
– И лицо гладкое.
Глеб усмехнулся одним углом рта, и усмешка вышла ровно такая, какая надо, и он это почувствовал и оттого перестал усмехаться.
– Ты за полторы тысячи вёрст ехала, чтоб сказать мне, что я хорошо выгляжу?
– Я за полторы тысячи вёрст ехала, потому что мне в столице больше нечего держать, – сказала Ольга. – Дом выстыл. Дело поднято выше приказа и катится само. Северцев мне не заступа с весны, и он в этом не виноват. Аграфена осталась стеречь стены, потому что стены ещё наши. – Она сошла ещё на ступень. – А приехала я оттого, что перестала понимать твои письма.
– Они короткие.
– Они правильные, – сказала Ольга. – Все шесть. В каждом дело, счёт, сроки и ни одной лишней строки. Ты мне так за два года ни разу не писал, а тут шесть подряд.
Она подошла и остановилась близко.
– Дай руку, – сказала она.
– Зачем?
– Дай руку, Глеб Андреевич.
Он подал.
Ольга взяла его ладонь обеими своими и держала, и не гладила, и ничего с ней не делала – просто держала, как держат вещь, которую взвешивают.
Глеб стоял.
Он ждал, что скажет холодный, и холодный ничего не сказал, потому что тут нечего было считать.
Он ждал, что скажет он сам, и сам он тоже ничего не сказал.
Он стоял посреди своего двора, и женщина, из-за которой он год назад не спал, держала его руку в своих, и он чувствовал, что руки у неё холодные с дороги и что на левой ладони у неё мозоль от вожжей, которой прежде не было.
И больше он не чувствовал ничего.
Ольга отпустила.
– Ну вот, – сказала она.
– Что – вот?
– Ничего. – Она повязала платок и завязала его туго, под подбородком. – Веди в дом. Я четверо суток не мылась и восемнадцать дней ела всухомятку, и, покуда я не умоюсь, я тебе больше ни слова не скажу, потому что скажу лишнее.
***
Она сказала лишнее вечером, и сказала в горнице, при одной Аглае, и, прежде чем сказать, попросила Аглаю остаться.
– Мне нужен второй, кто это слышал, – сказала она. – Иначе он завтра решит, что я устала с дороги.
Аглая села к печи и сложила руки.
– Говори, – сказал Глеб.
– Я писала тебе зимой, – сказала Ольга. – «Покуда ты греешь чью-то руку, а не считаешь в ней жилу, – ты Глеб. Как перестанешь чуять разницу – брось всё и ворочайся».
– Помню.
– Я нынче на дворе дала тебе свою руку. – Она глядела ему в лицо. – Ты её взял и держал, и ты не считал в ней жилу, Глеб Андреевич, и не грел. Ты её мерил. Ты за те десять секунд узнал, сколько я не спала, что у меня плечо отсижено и что у меня мозоль от вожжей.
– Узнал, – сказал Глеб.
– И это всё.
– И это всё.
Ольга кивнула, будто получила ответ, который заказывала.
– Тогда слушай, что я приехала сделать, – сказала она. – Я приехала не спасать тебя и не плакать над тобой. Я приехала работать: у тебя тут война бумагами, а я в этом лучше всех, кто у тебя есть, и я тебе нужна. Это первое, и это надолго.
– А второе?
– А второе такое. – Она положила ладони на стол. – Ты меня в дом больше не пустишь одну. Ни в одну комнату, ни на одну версту дороги я одна с тобой не пойду, покуда не решу, что ты – это ты.
Аглая у печи медленно подняла голову.
– Отчего? – спросил Глеб.
– Оттого, что я тебя знаю год и я тебя нынче не узнала, – сказала Ольга. – И оттого, что я расчётливая баба, Глеб Андреевич, и я считаю не хуже тебя. Если в тебе сидит тот, о ком мне писала Аглая, то самое дорогое, что у него может быть, – это чтоб я ему верила. А я ему не поверю.
– Я тебе не сделаю худого.
– Ты – нет, – сказала Ольга. – Я про него.
В горнице стало тихо.
– Это разумно, – сказал Глеб.
– Я знаю, что разумно.
– Нет, ты не поняла. – Он положил руки на стол напротив её рук. – Ты сказала верно, и мне надо было бы на это обидеться, и я слышу, что ты этого ждёшь. А я не обиделся. Я подумал: разумно. И вот это ты и хотела услышать.
Ольга закрыла глаза на секунду.
– Да, – сказала она. – Это я и хотела услышать.
Аглая от печи проговорила:
– Оленька.
– Что?
– Ты умница, – сказала Аглая. – Я тебе за это в ноги поклонюсь, когда все выйдут. Я ему семь месяцев одна перечу, и он меня слушает, как слушают ходики: тикают и тикают.
– Кривая, – сказал Глеб.
– Молчу.
– Не молчи. – Он поглядел на обеих. – Вы вдвоём мне сейчас сказали одно и то же, и я вам обеим отвечу один раз, чтоб после не возвращаться. Я знаю, что со мной. Я это заметил раньше вас, ещё по весне, и с тех пор проверяю всякое утро, как проверяют больной зуб. Лечиться мне нечем. Просить я вас могу об одном: когда я скажу или сделаю то, чего Глеб не сделал бы, – говорите вслух и при людях. Не жалейте. Мне нужно, чтоб мне это называли, потому что сам я уже не различаю.
Он помолчал.
– Вот. Я попросил.
Аглая у печи очень медленно перекрестилась левой рукой.
– Чего это ты? – сказал Глеб.
– Ничего, – сказала Аглая. – Ты за два года первый раз попросил, боярчик. Я это отмечаю вслух, как ты и велел.
***
Трое пришли на другое утро, пешком, по гати.
Их увидели с гребня, и Стужин поднял двор, и десяток мужиков встал у ворот с топорами, и Захар прибежал за Глебом.
Глеб вышел на крыльцо и поглядел.
Трое шли гуськом по слегам, и шли медленно, потому что вода стояла выше слег, и передний пробовал палкой. Серого на них не было. Они были в мирском, и мирское сидело на них так, как оно сидело на Никодиме в первый день: неловко.
– Оружие? – сказал Стужин.
– Нету, – сказал Глеб. – Ты погляди, как они идут.