Демьян поводил пальцем по угольным линиям, кивая, вбивая в память.
– Понял, барин. Хлевы, Скорняжный, под гору к реке, семь мостов, третий дом, вороны. От Глеба с севера. А ей на словах что?
– Ей на словах: игра переменилась, лекаря нюхают, пусть бережётся, пусть затаится. Так.
– Так. И слушай. – Глеб придержал его за плечо. Что-то скребло, поздно, глухо, на самом дне, но он не дал этому голоса, потому что расклад был верный, а скребло – это нелюбовь отпускать своего в темноту. – Если увидишь хвост – не геройствуй, не дерись. Брось дело, вернись. Аграфена подождёт. Ты мне нужнее, чем одно опоздавшее слово. Понял?
– Понял, барин. – Демьян усмехнулся в темноте, коротко, по-доброму. – Двое всё ж не один, я помню. Сберегусь.
И ушёл задним двором, через хлевы, в соседский проулок, в ночь.
Глеб запер за ним и спустился к казначею, и сел на свой табурет, и стал ждать. Поликарп Саввич спал мерно и поправлялся. За окошком под потолком стояла глухая чёрная ночь. Глеб слушал её и говорил себе, что расклад верный, что час туда, час там, час обратно, что к рассвету скрипнет задняя дверь и войдёт Демьян, ворча, что барин зря трясётся.
Час прошёл.
Прошёл второй. Глеб встал, прошёлся по тесной палате, сел опять. Сказал себе: разговор затянулся, Аграфена дотошна, выспрашивает.
Прошёл третий. Небо в окошке не серело ещё, но Глеб уже знал кожей, спиной, всем тем чутьём, что наросло за две войны, – знал, что расчёт сломался. Час туда. Час там. Час обратно. Три часа. Их не было. Демьяна не было.
Без спешки. Может, ждёт, пока уляжется караул. Может, идёт кружным путём, осторожничает, как я велел. Может.
Он сам себе не верил. Чутьё не может. Чутьё говорило короткое, ледяное: случилось.
Глеб поднялся к двери, отомкнул, выглянул в задний двор. Темно, тихо, хлевы чёрной массой, и за ними проулок. Пусто. Он стоял на пороге, и холод из-под рёбер поднимался к горлу, и впервые за долгое время в нём шевельнулось то, чего он не позволял себе у постелей умирающих, – страх. Не за себя. Никогда за себя. За своего.
И тогда в дальнем конце проулка, в черноте, что-то шевельнулось.
Не шаги. Не мерные шаги возвращающегося Демьяна. Вязкий шорох ползущего тела. По земле тащилось то, что само уже не шло.
Глеб сорвался с порога раньше, чем додумал.
Он бежал через двор, через хлевы, в проулок, в темноту, и темнота пахла тем, что он знал лучше всех запахов на свете, через две жизни, – свежей кровью, много крови. У стены, на полпути, Демьян полз по грязи на локтях к дому, к своему посту: солдат тянулся к нему даже умирая. Палаш он держал ещё в руке, и палаш был тёмен по самую рукоять. А под ним, под Демьяном, растекалось чёрное, и расползалось быстро, слишком быстро.
– Барин, – выдохнул Демьян, увидев его, и в голосе была не боль – вина. – Их... шестеро было. Не двое. Шестеро, барин. Ждали. Я троих... троих достал. А они... под ребро мне... я не доглядел... простите...
Глеб рухнул на колени в грязь и разорвал тёмную ткань на Демьяне, отыскивая источник крови. Нашли. Под ребром, слева, глубоко, и кровь шла толчками, в такт затихающему сердцу, тёмная, венозная пополам с тем, чему толчками идти нельзя.
Брюшина. Длинный клинок, снизу вверх, под рёбра. Печень задета или селезёнка, и сосуд, крупный. Он истекает. Минуты. У меня минуты, а у меня ничего – ни стола, ни света, ни рук в помощь, грязь и темнота, и он уже белый.
И весь холодный ужас, вся ярость на себя, на свой складный расчёт, что послал этого человека в ночь, – всё это Глеб задавил разом, в один удар сердца, потому что над истекающим нельзя ни ужасаться, ни казниться, над истекающим можно только работать.
Он зажал рану ладонью, всем весом, и второй рукой рванул Демьяна за ворот, к себе, к дому, к свету.
– Не смей, – сказал он ему в белеющее лицо, хрипло, зло, командным голосом. – Слышишь, десятник? Не смей мне тут. Это приказ. Дыши и держись, я тебя зашью. Я тебя, дурака, вытащу, только не смей сейчас.
И поволок его через двор, зажимая ладонью чужую – свою – беду, и кричал в тёмный дом, чтоб несли свет и кипяток, и впервые за весь тихий, выверенный приезд в столицу сорвал голос на крик.
Глава 5 Под крылом
Стол Глеб расчистил одним движением руки – смахнул на пол склянки, бумаги, всё, что было на длинном столе в рабочей половине дома, потому что кровать была мягкой, а резать надо на твёрдом.
– Сюда его. Осторожно, не сложите пополам, держите прямо, не перегибайте.
Демьяна несли двое перепуганных слуг и сам Глеб, и Демьян был тяжёл той страшной тяжестью, какая бывает у живого, что уже наполовину не здесь. Его уложили на стол, и под ним сразу натекло, и слуги отшатнулись, и один начал креститься.
– Крестись потом, – сказал Глеб, не глядя на него. – Сейчас держи свечи. Все, что есть в доме, неси и держи. Ты – кипяток, котёл, быстро. Ты – водку, чистое полотно, рви на полосы, я покажу как. Живо!
Он сорвал с Демьяна тёмное, обнажил рану – и под ней, под ладонью, что он отнял на миг, кровь поднялась толчком, ленивым уже, и это «ленивым» было хуже всего. Сильно бьёт кровь, когда сердцу есть чем бить. Когда крови почти не осталось, она идёт вот так – вяло, через силу.
«Мало времени. Совсем мало. Он уже выпустил половину себя в тот проулок. Рана идёт под ребро вверх, клинок длинный – он внутри. Достал что-то внутри, и оттуда льёт, и я не вижу, что именно, пока не открою. А открывать – значит выпустить ещё. Но не открыть – значит смотреть, как он истечёт под целой кожей. Открывать».
В дверях возникла тень. Поликарп Саввич – бледный, шатающийся, держась за косяк, в одной рубахе, поднявшийся с постели, на которую Глеб его две недели возвращал.
– Лежи, – бросил Глеб. – Тебе нельзя.
– Мне можно, – сказал казначей слабо, но твёрдо, и шагнул в комнату, цепляясь за стену. – Ты меня от земли отнял, лекарь. Дай хоть свечу подержать тебе над ним. Руки у меня ещё дрожат, а глаза видят. Командуй. Я двадцать лет при счёте, я умею делать, что велят, точно.
Глеб глянул на него один удар сердца. Спорить было некогда, а лишние верные руки – на вес золота.
– Свечу. Сюда, ближе, над раной. Не дрожи, дыши через раз. Если замутит – отвернись, но свечу не урони. – Он уже мыл руки, обливал водкой, обливал нож, длинный острый нож, что нашёлся в доме. – Все слушать меня. Что попрошу – подавать мгновенно. Не охать, не молиться вслух, не падать в обморок. Упадёте – человек умрёт. Всё на вас сейчас. Готовы?
Никто не ответил, но свеча в руке казначея перестала дрожать, и кипяток поставили рядом, и полосы полотна легли стопкой. Готовы.
Глеб взял нож и на миг застыл над белым лицом Демьяна – над лицом человека, которого он сам послал в ту ночь, в тот проулок, складным своим расчётом.
Потом. Вину – потом. Сейчас он не вина. Сейчас он работа.
И вскрыл.
То, что он увидел, открыв, было плохо.
Кровь стояла в животе озером, тёмная, и поднималась, едва он раздвинул, и заливала всё, и сквозь неё ничего нельзя было разглядеть. Глеб работал на ощупь и на память, потому что глаз тут был бессилен, а пальцы – нет. Он завёл руку внутрь, в горячее, в скользкое, отжимая, отводя, ища источник, как ищут в темноте бьющий родник – по силе струи.
– Полотно. Тампон. Ещё. Промакивай, кто-нибудь, отсюда, дай мне глянуть на миг.
Слуга трясущимися руками промакивал, и на миг открывалось дно, и Глеб успевал увидеть кусок, и снова заливало. По кускам, по вспышкам он складывал картину. Клинок прошёл снизу вверх. Зацепил край печени – та сочилась, но не хлестала, печень можно прижать, печень потерпит. А хлестало ниже и левее. Селезёнка. Клинок распорол селезёнку, и от её ножки шёл крупный сосуд, выпускавший Демьяна в мир по капле с каждым слабеющим ударом сердца.
«Селезёнку не зашить. Она как переспелый плод, расползётся под иглой. Её можно только убрать всю и перевязать ножку. Без неё живут. С распоротой и кровящей – нет. Решено. Убираю».