Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

И в этот момент Демьян умер.

Не до конца – на грани, на этой кромке, которую Глеб знал в лицо. Слабое перо пульса под пальцами, что он держал на шее свободной рукой, дрогнуло – и пропало. Грудь перестала ходить. Лицо из белого стало никаким.

Перепуганный слуга взвыл. Поликарп Саввич качнул свечой.

– Свет держи, я сказал! – рявкнул Глеб, и рявкнул так, что свеча выпрямилась. А сам уже не думал, сам уже делал, потому что на той кромке думать нельзя, на той кромке руки должны знать сами. Он нащупал ножку селезёнки, скользкую, в крови, пережал её пальцами намертво, всей силой, останавливая то, что выливалось, – и второй рукой ударил Демьяна в грудь, кулаком, резко, над сердцем, раз, другой; приём был знаком ему с двух войн, выбивая остановившееся сердце обратно в ход.

– Дыши, десятник. – Сквозь зубы, зло. – Не смей. Это приказ. Я тебя сюда не отпускал. Дыши!

Удар. Ещё.

И сердце, у которого ещё оставалось чем биться, раз уж сосуд он пережал и утечка встала, – дёрнулось под кулаком. Перо пульса вернулось под пальцы. Слабое, частое, нитка. Но вернулось.

Грудь Демьяна приподнялась.

– Вернулся, – выдохнул казначей, и по лицу его текло. – Господи, вернулся.

– Рано радоваться. Сердце я завёл, да качать ему нечего – он пол-себя в проулок вылил. Пустой мех не надуешь, встанет опять. – Глеб не позволил себе ни вздоха облегчения, потому что сосуд держал пальцами, а пальцами вечно не подержишь. Он мотнул головой второму слуге. – Воду! Всю чистую, что в доме есть, вино и соль. Кипяти, студи до тёплого, соли – на ковш добрую горсть. Живо, не стой!

Слуга метнулся. Глеб один здесь знал: зашить сосуд – только половина дела. Затем надо наполнить опустевший сосуд большого тела, иначе заведённое сердце будет колотить впустую и встанет снова. В вену влить нечем, таких игл здесь нет. Оставалось то, чем он спасал обескровленных на двух войнах без иглы: тёплую солёную воду пополам с вином, не в рот, мимо нутра, клистиром, в кишку, откуда тело само вберёт влагу в кровь. Грубо и медленно, но так он вытаскивал не одного.

– Держи свет, Поликарп Саввич, не урони. Нитку, шёлк длинный, и зажим из гнутых щипцов. Сейчас самое тонкое.

Дальше тело работало само, на выучке двух войн.

Он перевязал ножку селезёнки – дважды, надёжно, чтоб не сорвалось, – и только убедившись, что узел держит и струя встала, отпустил пальцы. Кровь не пошла. Солёная вода с вином, что слуга влил, как велено, понемногу делала своё: пульс под рукой окреп до тонкой живой струны. Сосуд большого тела наполнялся. Убрал распоротую селезёнку, тёмную, негодную, – без неё человек живёт, тише, чуть слабее к хворям, но живёт долгие годы. Прижёг и притампонировал край печени, проложил полосами, выводя сочащееся наружу, в полотно. Промыл, сколько мог, тёплой кипячёной водой, выгребая сгустки, потому что оставленная в животе кровь гниёт и убивает уже своим гниением, медленнее ножа, но вернее. Проверил всё кругом ещё раз, на ощупь и на глаз, нет ли ещё течи. Не было.

И начал зашивать. Слой за слоем, изнутри наружу, ровными стежками, не торопясь там, где торопиться нельзя, хотя руки к концу уже подрагивали от того, что отпускало многочасовое.

За окошком, высоко, серело. Ночь, в которую он чуть не схоронил своего по собственной дури, кончалась.

Когда лёг последний шов и легла повязка, Глеб разогнулся – и его повело, и он схватился за край стола. Спина не разгибалась, рубаха на нём стояла коробом от засохшей чужой крови, руки были по локоть бурые. Поликарп Саввич сидел на полу у стола, привалившись к ножке, обессиленный вконец, и всё ещё держал догоревшую до пальцев свечу, и не замечал, что жжёт.

Демьян дышал. Мелко, часто, но сам. Лицо было цвета бумаги, но это уже было лицо живого, совсем не то, что Глеб видел час назад.

И когда всё кончилось, когда руки стали не нужны, Глеба нагнало то, что он всю ночь не давал себе почувствовать. Он сел прямо на пол, рядом с казначеем, спиной к ножке стола, и руки у него затряслись по-настоящему, крупно, и он не стал их унимать.

«Я его послал. Своим складным расчётом. Был так уверен, что всё просчитал, что не услышал в собственной голове дыры. Меня предупредили – назвали его вслух, прямо ткнули, – а я взял и сделал именно то, чего от меня ждали. Выставил его, как дурак выставляет на доске фигуру под бой, думая, что хитрит. И едва не схоронил».

Внутри, на самом дне, под этой ночью, под всей этой кровью и чужой смертью, что прошла так близко, шевельнулся жилец. Теперь движение было сильнее, жаднее; кровь и близкая гибель словно подкормили его. Огневик ворочался, тёмный, и в нём было что-то почти довольное, и от этого довольства Глебу стало гадко.

Тихо ты. Тебе пир, а мне горе. Лежи.

Он придавил жильца, но придавил с трудом, и холодным углом ума понял: чужой голос крепнет от смертей. Это надо будет понять. Потом. Не теперь.

Демьян разлепил веки.

Не пришёл в себя – так, выплыл на миг из черноты на звук. Глаза нашли Глеба, мутные, и губы шевельнулись. Глеб наклонился к самому лицу.

–...шестеро было, барин, – прошелестел Демьян, всё про своё, всё винясь даже отсюда, с того края. – Не доглядел... Вы не серчайте...

– Молчи. – Глеб накрыл его руку своей, и голос у него сел. – Не ты не доглядел. Я. Я тебя послал. Моя вина, не твоя, слышишь? Лежи и дыши. Это приказ, последний на сегодня. Будешь жить. Я тебя вытащил.

Демьян чуть двинул углом рта – не улыбка, тень её – и уплыл обратно в беспамятство, но дыхание становилось устойчивее.

Глеб остался сидеть на полу, держа его руку, и не было в нём сейчас ни облегчения, ни торжества, одна свинцовая усталость и холодное, твёрдое знание, что война, в которую он влез играючи, только что взяла с него первую настоящую плату и взяла бы всю, если б он на минуту опоздал.

Наверху, в доме, хлопнула дверь. Размеренные, неспешные шаги пошли вниз, по лестнице, к ним. Глеб знал эти шаги. Так ходил только один человек в этом доме.

Жильцов остановился в дверях, оглядел всё разом – стол в крови, обморочного казначея на полу, перевязанного солдата, сидящего в крови лекаря, – и лицо его не дрогнуло ни на черту.

– Жив, – сказал он. Не вопрос. – Вытащил и этого. – Он помолчал, и в гладком голосе была не теплота – та особая внимательность, с какой смотрят на вещь, цена которой только что на глазах выросла вдвое. – Мой хозяин прислал за тобой ночью, покуда ты резал. Ждёт сегодня. Не завтра, не на той седмице. Сегодня. – Жильцов оглядел его бурые по локоть руки. – Так что отмывайся, лекарь. Острожский ты идёшь к нему с первого раза как человек, о котором ему уже доложили. Понимаешь, что это значит?

Глеб поднялся с пола. Медленно. Спина не желала разгибаться, в глаза будто песку насыпали, под ребром ворочался сытый чужой голос, на столе дышал спасённый ценой едва не своей жизни человек, которого он сам и подставил.

А ехать надо было к тому, кто всё это завёл.

– Понимаю, – сказал Глеб и пошёл отмывать кровь.

***

Кровь с рук Глеб смыл, но то, что осталось под кожей, водой не смоешь.

Он стоял у колодца, лил себе на ладони ледяную воду, тёр докрасна, и вода в шайке мутнела розовым. Демьянова кровь сходила, оставляя только запах – тот железный запах, который въедается и держится в ноздрях ещё сутки после большой работы. За спиной светлело небо. Внутри звенела бессонная пустота; тело держалось на старых запасах.

Спал сколько? Нисколько. Резал до рассвета. А теперь иду к нему. К самому. На ногах, что подгибаются, с головой, набитой ватой. Худшее время идти к человеку, который читает людей по лицу. Лицо сейчас мятое, серое, всё выдаёт.

Это было плохо, и Глеб это знал, и сделать с этим ничего не мог. Острожский прислал ночью и велел быть сегодня. Не завтра. Сегодня. И в этом сегодня, в самой спешке, был уже первый ход против него: тебя зовут, когда ты разбит, чтобы взять разбитым. Кто это понимает, тот хотя бы не обманывается насчёт правил.

Поликарп Саввич нашёл его у колодца. Казначей держался за стену, бледный, но на ногах – за эти дни он окреп настолько, что мог пройти двор, и это было хорошо, потому что Глебу нужны были глаза при Демьяне, пока сам он будет в пасти.

1429
{"b":"982732","o":1}