Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Иди к нему, лекарь, – сказал казначей тихо. – За солдатом твоим я пригляжу, как ты велел. Чистая вода, повязку не трогать, жар собьём, если поднимется. Я при нём посижу. Должок за мной.

– Жар поднимется, – сказал Глеб. – Обязательно поднимется, к вечеру или к ночи, рана большая. Не пугайся, это тело воюет с грязью, так и надо. Поить, лоб мочить, не кутать. Если начнёт заговариваться – это от жара, не от ума. А вот если повязка промокнет красным насквозь – тогда шли за мной немедля, куда бы я ни был. Понял?

– Понял. – Поликарп Саввич помолчал. – А сам-то выстоишь? На тебе лица нет.

– Выстою. – Глеб вытер руки. – Я привычный стоять, когда лица нет.

Он переоделся в чистое, единственное приличное, что было, – и всё равно остался тем, кем был: небогатым провинциалом в небогатом платье. Так и надо. Острожский ждёт мальчика из глуши, которому повезло. Пусть видит мальчика из глуши.

Дом канцлера стоял на самом верхнем ярусе, там, где столица переставала быть городом и становилась властью.

Глеб шёл к нему пешком, нарочно, – посмотреть. Чем выше поднималась улица, тем шире она делалась, тем тише. Грязь и крик нижних ярусов остались внизу, как остаётся на дне таза муть, когда воду отстоят. Здесь мостовая была мыта, фонари – чугунного литья, с узором – стояли подряд, расточительно, и в каждом тлела Печать. Здесь по утренней пустой улице ходили: важно, мерно, зная, что им уступят. Особняки за высокими оградами молчали, отвернувшись от прохожих глухими стенами, и только ворота, кованые, в гербах, говорили проходящему, кто тут живёт и сколько он стоит.

«Тут и воздух другой. Не пахнет. В нижнем городе нос работает без отдыха – навоз, рыба, дым, пот. А здесь выскоблено до того, что и обоняние нечем занять. Власть начинается там, где перестаёт вонять. Где грязь делают чужими руками, подальше, чтоб не видеть».

Дом Острожского он узнал бы и без примет. Не самый огромный на улице, нет, – но самый ухоженный, и в этой ухоженности была спокойствие силы, которой нечего доказывать. Ограда без позолоты, но камень тёсаный, плотный. Ворота строгие. И стража у ворот – двое спокойных, поджарых, с этим рабочим взглядом, который Глеб уже видел у человека со шрамом. Они оглядели его, сличили с чем-то у себя в памяти и пропустили молча. Его ждали. Имя «лекарь Глеб» уже лежало у них в голове.

Внутри был не дом – была машина.

Глеба провели через двор, где конюхи мыли карету, через сени, где топтались просители – человек пять, в платье получше Глебова, и по лицам было видно, что ждут давно и будут ждать ещё, и что каждый из них пришёл что-то выпросить или отдать. Его провели мимо них, не в очередь, и Глеб спиной почувствовал, как просители проводили его взглядами: кто этот, что без очереди? Это тоже был ход. Его вели мимо ждущих, чтобы он понял, что он не из них, что он зван, – и чтобы возгордился. Маленькая лесть на входе, чтобы размягчить.

В прихожей навстречу вышел человек – не Жильцов, другой, помоложе, гладкий, с бумагой и чернильницей на поясе, секретарь из тех, что помнят всё и не значат ничего без хозяина.

– Лекарь Глеб. – Он не спрашивал, он опознавал. – Его сиятельство примет тебя. Сейчас провожу. Говорить – когда спросят. Не садиться, пока не укажет. На вопросы отвечать прямо, его сиятельство не любит, когда вокруг да около. – Секретарь оглядел его быстро, профессионально, как лошадь на торгу. – И вот ещё. Не робей сверх меры, но и не держись бойко. Он этого не выносит – ни трясущихся, ни бойких.

Даже челядь натаскивает гостя, как держаться. Ему важно, каким я войду. Смотреть начнут с первой секунды. Спасибо, малый, за подсказку, хоть ты её дал для него – чтоб я ему был удобнее.

– Спасибо, – сказал Глеб смиренно. – Я человек простой, мне оробеть привычнее, чем бойчиться. Постараюсь не уронить себя.

Секретарь чуть смягчился – простота ему понравилась, легла в ожидаемое, – и повёл Глеба вверх по лестнице, по ковру, что глотал шаги, мимо портретов в тяжёлых рамах, мимо высоких окон, за которыми лежала вся столица, сверху, как на ладони. И Глеб, поднимаясь, на ходу складывал дом в голове, как складывал бы тело больного: где входы, где люди, где тонко. Привычка. Война въелась глубже усталости.

Перед двойными дверями секретарь остановился, выдохнул, оправил кафтан – и сам подобрался, и по тому, как подобрался вышколенный человек, Глеб понял, что за дверями.

Двери открыли.

Кабинет был светлый и простой, и это было первое, что обмануло ожидание.

Глеб ждал золота, тяжести, давящей роскоши – того, чем власть обычно пугает входящего. Ничего этого не было. Большая комната, высокие окна, книги по стенам – много, читаные, не для виду. Стол с бумагами в строгом порядке. Глобус. Кресла у нетопленого с утра камина. Всё дорогое, без крика, выбранное для работы и удобства. Рабочая комната, без павлиньей показухи.

А за столом сидел тот, кто убил его отца.

Глеб понял это всем телом раньше, чем разумом, – так понимаешь, что в комнате есть змея, ещё не увидев её. Под рёбрами шевельнулся жилец – огневик дёрнулся, чуя, и Глеб придавил его сразу же, на входе, намертво, потому что выпустить чужой страх здесь, под этими глазами, значило умереть.

Острожский поднялся ему навстречу.

Это тоже обмануло. Канцлер поднялся с лёгкой отеческой приветливостью и сразу снял часть напряжения с робкого гостя. Немолодой, но крепкий, прямой. Лицо умное, открытое, с морщинами у глаз от частой улыбки. Седина благородная. И глаза – внимательные, тёплые, живые, глаза, которым хочется верить, в которые хочется говорить правду. Глеб смотрел в эти тёплые глаза и понимал, отчего двое разных людей, Аграфена и Ставров, не сговариваясь, сказали одно: бойся его доброты.

Оружие было в тепле. Он не давит – привечает. Хочется расслабиться, хочется понравиться доброму большому человеку, что встал тебе, мелкому, навстречу. Это сильнее любой угрозы. Угроза будит, ласка усыпляет. Не спать. Не верить теплу. Помнить, чьё оно.

– Так вот ты какой, – сказал Острожский, и голос у него был под стать глазам – тёплый, неспешный, с лёгкой улыбкой внутри. – Лекарь Глеб. Садись, садись, не стой столбом. Ты с ночи на ногах, мне Аникей доложил. Резал кого-то. Садись, я не цепной, не съем.

Глеб сел – на краешек, как садится оробевший провинциал, не позволив себе ни вальяжности, ни деревянности. Руки сложил, глаза приопустил. Усталость играть не пришлось – она была настоящая, и он дал ей быть видной, потому что усталость – это слабость, а показанная слабость успокаивает сильного.

– Благодарю, ваше сиятельство, – сказал он негромко. – Простите, что не свеж. Ночь и впрямь была тяжёлая.

– Знаю, что тяжёлая. – Острожский опустился обратно в кресло, откинулся, разглядывая Глеба без спешки, с доброжелательным любопытством, как разглядывают занятную вещь, которую давно хотели увидеть вживую. – Аникей мне про тебя третий день уши прожужжал. А Аникея, скажу тебе по секрету, удивить трудно. Он на своём веку всякого перевидал и людей считает быстрее, чем менялы монету. И вот он считает тебя – и сбивается со счёта. Это, юноша, редкость. Это меня и подняло из-за стола среди ночи – распорядиться, чтоб тебя нашли. Человек, на котором сбивается мой Аникей. Дай-ка я сам погляжу.

Глеб молчал, опустив глаза, потому что молчать тут было вернее, чем говорить.

А Острожский глядел. Долго, не торопясь, с той же тёплой улыбкой, и под этой улыбкой Глеб всем хребтом чуял работу – быструю, цепкую, безжалостную работу ума, что прятался за добрыми морщинами. Его читали. Аграфена била в лоб, Ставров брал чутьём знахаря. Здесь работали иначе: всесторонне, не упуская ни складки на платье, ни мозоли на ладони, ни того, как он сел, как дышит, куда не смотрит. Так читает учреждение, у которого за плечами тысячи прочитанных людей и которое уже знает все способы, какими человек врёт.

Не дёргаться. Я тот, кого он ждёт. Усталый рукастый провинциал, которому повезло и который боится спугнуть удачу. Никакого второго дна. Дай ему сойтись с тем, что он уже про меня решил.

1430
{"b":"982732","o":1}