Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Что же? – тихо спросил Глеб.

– Чуют. – Хвощов понизил голос до нитки. – Люди чуют, мальчик. Нутром. Двор улавливает слабость вожака по мелочам. Острожский тридцать лет держал столицу в кулаке, и кулак был железный. А с год как… что-то в нём не то. Реже сам выезжает. Дела всё больше через Жильцова да через таких, как ты. На приёмах постоит и уйдёт рано. Мелочь, а двор – он на мелочи живёт, он мелочь читает лучше книги. И поползло тихонько: стар стал волк. Сдаёт волк. И кто похитрее, уже примеривается, кто будет после. Оттого и ко мне ездят нюхать, кто куда качнётся, когда он падёт. Я ж умираю, мне врать незачем, при мне говорят свободно. – Он впился в Глеба глазами. – А ты к нему пристал. В самый дом влез, под крыло. Дурак ты, мальчик, хоть и с правдивыми руками. Когда волк падёт – а он падёт, чую, – всех его псов передушат за компанию, не разбирая, кто грыз, кто только хвостом вилял. Беги от него, пока цел. Вот тебе моя правда за твою.

Глеб сидел тихо, держа сухую горячую руку, и снаружи был спокоен, а внутри у него быстро, холодно складывалось.

Двор уже чувствует, что канцлер сдаёт, хотя причины не знает. А причину знаю я. Один я во всём городе знаю, отчего волк стал реже выезжать и рано уходить с приёмов. Сердце. Грудная жаба точит его, и он прячет, держит лицо, а тело сквозь лицо просвечивает для тех, кто умеет смотреть. Двор видит дым и гадает. Я видел огонь. И теперь знаю ещё одно: за ним уже встают другие. Те, кто примеривается. Может, и тот, со шрамом, и его хозяева – из этих, из примеривающихся. Канцлер не один на доске. Над ним кружат, чуя кровь.

Это меняло картину – сильно. Глеб ехал сюда высматривать одного приговорённого старика, а увозил то, чего не искал: что несокрушимый Острожский не так уж несокрушим в глазах своих же, что вокруг него стягивается тихая стая, и что он, Глеб, влез под крыло к зверю, на которого уже открыта незримая охота.

– Спасибо, Тарас Игнатьевич, – сказал он, поднимаясь. – Твою правду я услышал. И свою исполню: боль уйму, спать будешь, дочь дождёшься. Доживёшь человеком. Это я тебе ставлю не как его лекарь. Как свой.

И вышел из тёмной спальни, оставив умирающему маковую настойку, тишину и приоткрытое окно – всё, что мог оставить тот, кого прислали отнимать.

***

Докладывал он вечером, в том же светлом кабинете, и докладывал Жильцову при Острожском – канцлер сидел в кресле у нетопленого камина, слушал вполуха, будто между делом, но Глеб знал, что не вполуха.

– Ну? – сказал Жильцов. – Болен или ломает?

– Болен, – сказал Глеб по-лекарски сухо: ему платили за глаз и точность. – По-настоящему, тяжело, без обмана. Кровь у него испорчена изнутри, в костях. Я такое видел: лекарства от этого нет, и сыграть такую хворь невозможно. Землистый весь, кровь под кожей не держится, железы вспухли. Это не ширма, ваша милость. Это смерть, и недолгая. Месяца три, может, четыре, не больше.

Жильцов чуть прищурился.

– А люди, что к нему ездят? Болен-то болен, а сходка у одра – не выдумка, доносили верно.

– Ездят, – согласился Глеб. – Только я в спальне у него просидел полдня и видел, кто. Родня ездит. Дочь ждут с дальней губернии, попрощаться. Соседи-старики, ровесники, посидеть с умирающим. Я их по лицам смотрел – это не заговорщики, ваша милость. Заговорщик к умирающему не поедет, заговорщику живой нужен, союзник; колода, которой через три месяца стать землёй, ему бесполезна. Кто к одру ездит – тот не на будущее ставит, тот прошлое доживает. Хвощов канцлеру не враг. Хвощов уже никому не враг.

Он сказал чистую правду – всю, кроме одного: кроме того, что услышал от самого Хвощова про чующий слабину двор. Эту правду он спрятал глубоко, к сердцу канцлера, к дару, к чужому в голосу – в тот тайник, откуда наружу не выходит ничего. Отдать её Острожскому значило выдать умирающего, что доверился, и выдать, что сам Глеб слушал и мотал на ус. А ещё – значило отдать канцлеру знание о собственной слабости раньше, чем Глеб решит, как этим знанием распорядиться.

Острожский шевельнулся в кресле.

– Стало быть, умирает, – сказал он негромко, и в голосе не было ни злорадства, ни жалости – только то лёгкое, почти скучливое, с каким вычёркивают строку из длинного списка. – Жаль. Хвощов был неглуп, мог бы ещё сгодиться. Ну, на нет и суда нет. Умирающего не трогают, это и впрямь не по-божески. – Он повернул голову к Глебу, и в тёплых глазах мелькнуло одобрение хозяина, довольного покупкой. – Видишь, Аникей, я говорил. Глаз. Трое доносчиков мне три месяца про сходку пели, заговор лепили из стариковских посиделок, оттого что доносчику невыгодно сказать «пусто», за «пусто» не платят. А лекарь поглядел раз – и сказал, как есть. Тело не врёт, и тот, кто его читает, врать не научился. – Он кивнул, удовлетворённый. – Хорошо, Глеб Андреич. Очень хорошо. Считай, проверку прошёл. Дальше будут дела потоньше этого.

«Проверку. Вот оно что. Это была проверка – дадут лёгкое, заведомо ясное, и поглядят, совру ли я в угоду тому, что хотят услышать, или скажу правду тела. Я сказал правду – и тем купил их доверие к моему глазу. Дорого купил: ценой того, что теперь они мне верят, а значит, в следующий раз, когда я скажу правду, выгодную мне, они тоже поверят. Я заплатил честностью за будущую ложь. Хвощову повезло – его правда совпала с милостью. В следующий раз может не совпасть».

– Рад служить, ваше сиятельство, – сказал Глеб смиренно и поклонился.

А внутри, под поклоном, под смирением, шевельнулся жилец – тем тёмным, что Глеб в нём уже научился узнавать: огневику нравилось здесь, в этой комнате, рядом с большой холодной властью, что вычёркивает людей из списков. Чужая душа тянулась к чужому хищному, как тянется к теплу. И Глеб придавил её, привычно, и снова почувствовал, как трудно дался зажим.

Домой, в своё крыло, он вернулся затемно. Демьян не спал – ждал, как ждал всегда, и по лицу Глеба прочёл, что день был тяжёлый.

– Ну что, барин? – спросил он негромко. – Сгубили вы того дворянина или нет?

– Не сгубил. – Глеб опустился на лавку, и усталость навалилась разом. – Сказал правду: умирает старик, никому не враг. Его оставят доживать. – Он помолчал. – В этот раз правда спасла. Я даже боль ему унял, мак оставил. Лекарем побыл, не доносчиком.

– Слава богу. – Демьян выдохнул. – А я уж боялся.

– Рано радуешься. – Глеб смотрел в тёмное окно, за которым лежал чужой огромный город, полный чующих слабину и примеривающихся. – В этот раз правда совпала с милостью. А Острожский теперь верит моему глазу и пошлёт меня смотреть других. И не всякий другой будет умирающим стариком, которого и так не жалко. Когда-нибудь он пошлёт меня к тому, кто здоров, силён и просто стоит ему поперёк. И я по телу увижу, что человек чист. И что мне тогда делать с этой правдой, Демьян, я пока не знаю.

Солдат молчал. На это у него ответа не было.

А Глеб сидел в темноте, в тёплой золотой клетке, и держал в голове две вещи, которых не знал в этом городе больше никто: что у несокрушимого канцлера гниёт сердце – и что свора, учуяв это, уже сходится из теней, чтобы рвать, когда он упадёт. Между этими тайнами, под самым горлом у зверя, сидел он сам – с правдивыми руками и чужим голосом под рёбрами. Решение всё равно придётся принимать ему.

Глава 8 Чужое гнездо

Демьян встал на ноги спустя почти три недели после ножа, и встал по-своему – никого не спросив.

Глеб вернулся в крыло под вечер, после долгого дня при больных канцлеровой челяди, и застал солдата у стены: тот стоял, держась за неё ладонью, серый, в испарине, на трясущихся ногах, но стоял. И смотрел на Глеба с тем упрямым вызовом, с каким смотрит ребёнок, что сам залез, куда не велено, и теперь ждёт, влетит ему или похвалят.

– Ты что творишь, дурак. – Глеб бросил сумку, шагнул, подхватил его под локоть. – Тебе лежать ещё неделю. Шов разойдётся, всё насмарку.

– Не разойдётся, барин. – Демьян не дал себя уложить сразу, постоял ещё, доказывая что-то себе. – Я тихо. Я не геройствую. Я только встать. Десять дён пластом – позор для службы. Лежачий я при вас никто. А встану – уже хоть к двери доковыляю, хоть нож подам. – Он перевёл дыхание, и упрямство в лице дрогнуло. – Дайте мне быть хоть на что-то годным, барин. Лежать и глядеть, как вы один в этом гадючнике крутитесь, для меня хуже ножа.

1437
{"b":"982732","o":1}