Глеб посмотрел на него и не стал спорить. Он понимал эту породу – сам был такой. Солдату хуже раны была бесполезность, и держать его силой в постели значило лечить тело, ломая то, на чём это тело держалось.
– Хорошо, – сказал он. – Вставать дам. Но по моему счёту, не по твоему. Сперва до стены и назад, потом по комнате, потом дальше. Шов покажешь мне утром и вечером. Закружится голова – садись, не геройствуй. И запомни: ты мне нужен не нож подать. Ты мне нужен живой и целый, надолго. А для этого сейчас – терпение. Терпеть, десятник, тоже служба, и потяжелее иной атаки.
– Эту службу я умею, – проворчал Демьян, но в голосе было облегчение: ему дали встать, ему дали быть годным, и этого хватило.
Глеб помог ему пройти до стены и обратно – медленно, держа за локоть, чувствуя, как дрожит под рукой ослабевшее тело, и краем глаза следя за повязкой. Шов держал. Парень и впрямь пошёл на поправку быстрее, чем Глеб смел надеяться, – молодое нутро в немолодом теле, солдатская закалка, да и уход был не чета тому, что получил бы Демьян в любом другом месте. И в этом снова была горькая правда золотой клетки: его солдат выжил и встаёт оттого, что они живут в тепле и сытости вражьего дома. Долг рос, не спрашивая.
А под рёбрами, пока Глеб вёл Демьяна вдоль стены, было тихо. Огневик последние дни притих – не ушёл, но залёг, и Глеб этой тишине не верил. Он уже понял повадку жильца: тот спит, когда вокруг покой, и вскидывается на кровь, на смерть, на чужую большую злость. В доме канцлера, где смертью пока не пахло, жилец дремал. «Копит. Спит и копит. И проснётся, когда я меньше всего смогу его удержать. С этим надо что-то решать, и решать у того, кто понимает, – у Аглаи. Только Аглая на севере, за десять дней пути, а я тут, в кулаке. Значит, пока – сам. Сам держу, сам учусь».
За Глебом пришли через два дня – тот молодой гладкий секретарь, что встречал его в первый день.
– Дело для тебя, лекарь. От Аникея Петровича. – Секретарь протянул сложенный лист, и Глеб, развернув, увидел адрес и короткую приписку рукой Жильцова: имя, улица, час. – Поедешь нынче. Дом Северцевых, на Дворянской. Слыхал про Северцевых?
– Не слыхал, – сказал Глеб, и это было правдой: на севере про столичные Дома знали понаслышке, а имён не держали.
– Услышишь ещё. – Секретарь чуть усмехнулся, и в усмешке была та особая опаска, с какой малые люди говорят о больших. – Дом старый, сильный, богатый. Из тех, что сами себе закон. Князь Аркадий Северцев нынче в силе, в большой силе, при дворе его слушают. – Он понизил голос. – И его сиятельство канцлер с князем... не в ссоре, упаси бог, на людях они первые друзья. Но и не в дружбе. Понимаешь?
«Понимаю. Два больших зверя, что улыбаются друг другу на людях и считают друг у друга зубы. Северцев в силе, Острожский сдаёт – двор это чует. Значит, Северцев из этих, из примеривающихся. Из своры, что сходится к слабеющему волку. И меня посылают туда. Зачем посылают лекаря в дом соперника?»
– А что мне там делать? – спросил Глеб простовато.
– У князя занемогла княгиня. Не тяжело, по-женски что-то, но князь трясётся над ней, любит без памяти, весь дом на ушах. Своих лекарей замучил, толку нет. И прознал он – не сам, через нужных людей, – что у канцлера завёлся лекарь с золотыми руками, что казначея с того света вынул. И намекнул, что был бы признателен, кабы канцлер по-соседски, по-дружески одолжил такого лекаря – княгиню посмотреть. – Секретарь развёл руками. – Его сиятельство и одолжил. Из приязни. Отчего ж доброму соседу не помочь.
И Глеб понял всю тонкость хода разом, и от этой тонкости стало холодно.
«Вот оно, „дело потоньше”. Острожский не отказал сопернику – отказать значило бы выказать вражду, а они играют в дружбу. Он одолжил меня. С виду – любезность. А на деле послал в дом Северцева свой глаз. Я приду лечить княгиню, а заодно посмотрю по телам всех, кого увижу в этом доме, и привезу канцлеру, чем дышит соперник: здоров ли сам князь, крепок ли, не болен ли чем, что можно использовать, кто при нём, чего боятся. Северцев думает, что выпросил у канцлера доброго лекаря. А канцлер ему в дом запустил соглядатая под видом подарка. И обоим удобно: один доволен, что выпросил, другой доволен, что заслал. А между ними, меж двух зверей, – я».
– Посмотрю княгиню, ваша милость, – сказал он смиренно, пряча всё это под привычным лицом простого лекаря, которому велели – он едет. – Полечу, как сумею. А его сиятельству... чего рассказать-то про тот дом, как вернусь?
– Умница. – Секретарь одобрительно кивнул: лекарь сам понял, что от него нужно, не пришлось разжёвывать. – Что увидишь, то и расскажешь Аникею Петровичу. Всё. Кто как выглядит, кто чем болеет, чем дом живёт. Тебя для того и одолжили. Только – тихо, лекарь. Северцевы – не Хвощов. Там тебя самого читать будут, и читать умеючи. Один неверный шаг – и из дружеской любезности выйдет повод. Так что гляди в оба, а виду не подавай, что глядишь.
Он ушёл, а Глеб остался стоять с листком в руке, и впервые с приезда в столицу почувствовал нечто иное– азарт игрока, которого посадили между двух сильных игроков и который вдруг понял, что обоих видит насквозь, а они его – нет.
Дом Северцевых на Дворянской был не дом – крепость, прикинувшаяся дворцом.
Если особняк канцлера брал спокойствием силы, которой нечего доказывать, то здесь сила, наоборот, доказывала себя каждым камнем. Ограда выше человеческого роста, ворота кованые, в золочёных гербах – чёрный сокол на алом. Двор широкий, мощёный, с фонтаном, что и по осени бил. Слуг втрое против канцлерского дома, и все в одинаковых ливреях, вышколенные, надменные даже, ибо челядь больших домов носит спесь хозяина, как своё. Этот дом не прятался, как прятался канцлеров рабочий особняк. Этот дом кричал: смотрите, сколько меня, бойтесь.
«Молодая сила. Острожский старый, усталый, прячет себя и режет тихо. А этот – на подъёме, в зените, ему ещё хочется, чтоб видели и боялись. Так и зверь молодой рычит и скалится, а старый бьёт молча. Северцев на восходе. И знает это. И ждёт своего часа – когда старый волк падёт, а он, молодой, заберёт стаю».
Глеба провели через двор, через высокие сени, и всюду он смотрел – смотрел своим лекарским, въедливым, складывая дом по мелочам. И мелочи говорили: дом богат взаправду; дом многолюден; дом насторожен – слуги переглядывались на чужого, и не один цепкий взгляд проводил его от ворот. Его тут ждали и его тут опасались, потому что он пришёл из дома того, с кем играют в дружбу.
Его вели к покоям княгини длинным переходом, и навстречу, из бокового зала, вышел человек – и Глеб, державший лицо неподвижным, едва не сбился с шага.
Немолодой, поджарый. Лицо неприметное, какое через минуту не вспомнишь. И через бровь – тонкий белёсый шрам.
Этот. Человек, что подсел к нему у лавки с уксусом, что спокойно, по-рабочему обещал беду Демьяну, чьи люди ждали солдата вшестером в ночном проулке и пустили ему клинок под ребро. Он самый, здесь, в доме Северцевых, шёл по-хозяйски, свободно, с уверенностью доверенного человека у себя дома, – и Глеб понял последнее, чего не хватало в раскладе.
«Теперь ясно, чья он рука. Не безымянного ривала – Северцева. Это Северцев травил казначея, чтоб подкосить дела Острожского. Это Северцев послал шрама порешить моего Демьяна, чтоб надавить на канцлерова лекаря, на меня. Свора, что сходится к старому волку, – вот она, у неё имя: Северцевы. И канцлер послал меня прямо в её гнездо, не зная, что посылает туда же, откуда в меня уже целили ножом».
Шрам шёл навстречу. Ещё пять шагов – и они поравняются в узком переходе, лицом к лицу, человек, что приказал убить Демьяна, и человек, чьего Демьяна он убивал. И Глебу, под чужой кровлей, среди чужой вышколенной челяди, нельзя было ни ударить, ни отшатнуться, ни выдать лицом, что он узнал.
Оставалось одно: пройти мимо.
***
И Глеб прошёл. Не отвёл глаз нарочито, не вжал голову – сделал то, что сделал бы простой лекарь, которого ведут по чужому богатому дому: скользнул по встречному рассеянным, почтительным взглядом маленького человека и пошёл дальше, думая о больной, к которой его ведут. Внутри в этот миг встал дыбом и жилец, и собственная Глебова кровь – огневик узнал того, кого боялся, а Глеб узнал того, кто резал Демьяна, и две эти ненависти рванули разом, требуя остановиться, обернуться, ударить. Глеб не дал. Он держал лицо и шаг, и держал жильца, и прошёл мимо человека со шрамом так, будто это был пустой угол, лакей, тень.