– Семнадцать.
– У меня двое таких на дворе, – сказал Глеб. – Артёму девятнадцать, послушнику двадцать один, и оба пишут хорошо, и обоих я держу тут потому, что на подворье они не доживут до осени. – Он поглядел на неё. – А того мальчика те же люди взяли на подворье, дали ему жалованье и казённое платье, и его отец нынче ходит и радуется.
– Ты к чему?
– Я к тому, что это одна и та же рука, – сказал Глеб. – Она одному даёт, у другого отнимает, и обоих держит за одно место. И ежели я стану жалеть Илью Терентьевича, я перестану работать, а если не стану – я стану на них похож.
Он встал и подошёл к окну.
– Аглая! – позвал он в сени. – Иди сюда, я при тебе скажу одну вещь, чтоб после было кому назвать.
Аглая вошла и стала у печи.
– Я сейчас, – сказал Глеб, – полторы минуты считал живого мальчишку как щель в приказе. Я это заметил и говорю вслух, как обещал.
Аглая поглядела на него, потом на Ольгу.
– Оленька, – сказала она. – Ты его тоже так считала?
– Считала, – сказала Ольга.
– Ну и слава Богу, – сказала Аглая. – Значит, это не жилец, а работа. Жилец, боярчик, не пришёл бы после того звать меня из сеней.
***
Северцевские слова Глеб выслушал стоя.
Ольга прочла их из письма Аграфены дословно, как было велено: за молочника и за подвал он ничего не спрашивает, это они ему ничего не должны; и пусть Калитин помнит, что он в марте сказал правду и что это стоило ему всего.
– «Не в укор, – читала Ольга. – Пусть просто знает, что тут были люди, которые не соврали, хоть и не помогли».
Глеб стоял и молчал.
– Скажи что-нибудь, – сказала Ольга.
– Восемьдесят человек, – сказал Глеб.
– Что?
– Он распустит восемьдесят человек к Успению и заплатит им за полгода вперёд из заложенного дома, – сказал Глеб. – Я его никогда не видал в лицо. Я про него четвёртый год слышу, что он тебе не заступа, что он осторожный, что он держится за подряды. И вот он в июле отдал старухе три книги и уехал в тверскую.
Он подошёл к столу и придвинул к себе чистый лист.
– Я ему напишу, – сказал он.
– Он не станет отвечать.
– Мне не нужен ответ, – сказал Глеб. – Мне нужно, чтоб человек, у которого отняли двадцать лет за то, что он не соврал, получил одну бумагу, где это написано его именем. Он её положит в бюро и достанет через год, когда станет думать, что был дураком.
Он написал шесть строк, посыпал песком и отложил.
***
Пакет он распечатал последним, уже к ночи, когда в горнице остались двое.
Печать была не Аграфенина: чёрный воск и перстень с птицей.
Глеб посмотрел на птицу и понял, чей это перстень, прежде чем сломал воск.
Внутри был один лист, и на листе четыре строки.
«Калитин. Я знаю, что вы живы, и знаю, чем вы за это платите, и мне вас не жаль, так что не ждите.
Ко мне ходят люди, у которых изо рта не идёт пара, и они ничего у меня не спрашивают, и я третий месяц велю кухарке спать в моей спальне.
Ежели мне придётся уехать, я приеду к вам, а не к ней, и вы не думайте, что это выбор: у неё дом и имя, а у вас нет ничего, и оттого у вас нечего отнять.
Я никогда никому этого не писала. Порвите».
Подписи не было.
Глеб прочёл дважды.
Потом он сложил лист, подержал его и протянул через стол Ольге.
– Читай.
– Это не мне писано.
– Читай, – сказал Глеб. – Я в июле при двадцати человеках просил, чтоб мне говорили вслух, когда я делаю не своё. Я сейчас сделаю своё и хочу, чтоб при этом кто-нибудь был.
Ольга взяла лист и прочла.
Она читала долго, дольше, чем читают четыре строки, и один раз положила его и поглядела в окно, и после подняла снова.
– Она это писала не про тебя, – сказала она наконец.
– Знаю.
– Она это писала оттого, что ей страшно, а страшно ей впервые в жизни, и она не умеет.
– Знаю, – сказал Глеб. – Ольга Никитична, я тебя не про это спрашиваю.
– Ты меня ни про что не спросил.
– Спрашиваю, – сказал Глеб. – Мне ей ответить или не отвечать?
Ольга положила лист на стол и разгладила его ладонью.
– Отвечать, – сказала она. – И ответить надо коротко, потому что она длинного не выносит, и надо написать так, чтоб она могла приехать и не считать это милостью. Иначе не приедет и пропадёт.
– Напиши сама.
– Нет, – сказала Ольга. – Она это писала тебе, и она узнает мою руку с трёх слов, и тогда всё, что ты ей ответишь, будет стоить меньше рубля.
Глеб взял перо.
Он написал две строки, подумал и прибавил третью, и отдал ей.
Ольга прочла.
– «Приезжайте, коли придётся, – прочла она вслух. – Место есть, и оно не милость: мне нужен человек, который умеет знать, кто куда поехал. Порвать не могу, у нас всё пишется в книгу, но лежать оно будет там, где никто не читает».
Она вернула лист.
– Годится, – сказала она. – Только «место есть» ты сейчас соврал.
– Не соврал.
– У тебя все избы полны, – сказала Ольга. – У тебя в дальней три человека и тетрадь, у тебя в клети мужик, у тебя Устинья с Настей в горнице, а на сеннике спят четверо.
Глеб запечатал лист и положил его сверху на письмо Северцеву.
Потом он взял с полки свечу и вышел, и Ольга слышала, как он прошёл по двору к дальней избе и как там скрипнула дверь.
Он стоял в дальней избе, где восемь дней назад умер Никодим, поднял свечу и стал глядеть, куда можно поставить четвёртую лежанку.
Место было. У окна, если сдвинуть стол, за которым сидел справщик.
Глеб поставил свечу на этот стол, взялся за край и сдвинул его сам, один, с третьего раза, потому что мёртвая нога держала плохо, а звать никого не хотелось.
Глава 12 Кучер
Ходока допрашивали двадцать шестой день, и на двадцать шестой он сам сказал, что дело идёт к концу.
Сидели, как сидели всегда: он на лавке у стены, Артём с чернильницей за столом, Ольга сбоку с тетрадью, где вела свой счёт, и Захар у двери.
Глеб приходил к концу утреннего часа и садился напротив.
– Лекарь Глеб, – сказал ходок, когда Артём присыпал лист песком. – Я вам нынче скажу вещь, которую вам будет неприятно услышать, а мне неприятно сказать, и оттого скажу коротко. У меня подходит к концу бумага.
– Как это?
– А так, что я вам за двадцать шесть дней отдал двести восемь имён, четырнадцать подворий, три обители и всё, что помню про кольцо от двенадцатого году, – сказал ходок. – Осталось у меня в голове мелочи на неделю. И вот на неделю я вам ещё интересен, а через неделю у меня останется одно.
– Что?
– То, чего я не говорил, – сказал ходок и сложил руки на коленях. – Я его берёг с самого начала, как берегут последний рубль.
Ольга подняла голову от тетради.
– Он про кучера, – сказала она.
– Барыня быстрая, – сказал ходок с удовольствием. – Про кучера.
Глеб сидел ровно.
Он ждал в себе того толчка, который бывает у людей, когда с них снимают крышку, и толчок пришёл, но пришёл не в грудь, а куда-то ниже и глуше, как приходит боль в мёртвой ноге.
– Цена, – сказал он.
– Цена невелика, – сказал ходок. – Мне не денег, лекарь Глеб. Мне двух бумаг.
– Говори.
– Первая, – сказал ходок, – расписка. Ваша, за вашей рукой, при трёх свидетелях, что я всё сказанное сказал добровольно, что меня не били, не морили, не жгли и не грозили, и что цепи на мне не было с первого дня. Ольгу Никитичну прошу подписать второй, а третьим прошу мальчика, потому что мальчик молодой и переживёт нас обоих.
– Зачем тебе это?
– Затем, что я товар, – сказал ходок. – Товар, лекарь Глеб, стоит дорого, покуда чист. Ежели меня когда-нибудь спросят при людях – а меня спросят, иначе вся ваша затея ничего не стоит, – то первое, что скажут ихние стряпчие: он говорил под пыткой у Калитина в подполе, а под пыткой человек скажет и то, чего не было. И всё, что я тут наговорил, обратится в дым. – Он поглядел на свои ладони. – Я двенадцать лет вёл счета и знаю, как рушат бумагу. Её не рвут. Её пачкают.