Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Глеб повернулся к Ольге.

– Можно так?

– Можно, – сказала она. – И надо, и надо было сделать в первый день, а не в двадцать шестой. – Она уже писала. – Форма простая: показание дано без принуждения, содержание не в железах, свидетели поименно, число. Я составлю, ты подпишешь.

– Вторая бумага? – сказал Глеб.

Ходок помолчал, и это было первое его молчание за двадцать шесть дней, которое не было расчётом.

– Вторая – не бумага, – сказал он. – Вторая – это чтоб вы мне сказали как лекарь.

– Что сказать?

– Сколько я стою, – сказал ходок. – Не в рублях. Вы человек, который считает и не врёт в счёте, я это за месяц разглядел. Я вам отдам последнее, и после этого у меня не останется ничего, чем купить себе завтрашний день. Скажите мне прямо: сколько я после этого живу.

Глеб посидел.

– Прямо? – сказал он.

– Прямо, и не жалейте. Жалеть меня незачем, я вас уверяю.

– Тогда так, – сказал Глеб. – Покуда всё, что ты знаешь, лежит в твоей голове, ты стоишь дорого и убить тебя невыгодно всем сразу: и мне, и им. Как только это переедет на бумагу и разойдётся по рукам, ты станешь стоить ровно столько, сколько стоит свидетель. Свидетеля дешевле убрать, чем оспорить, и это знают и они, и я.

– Согласен, – сказал ходок. – Дальше.

– Дальше моя часть, – сказал Глеб. – Я тебя защитить не могу. У меня двор на девятнадцать человек, старик при воротах и мёртвая нога, и я это одному человеку уже говорил в этом месяце. Что я могу – это сделать тебя ненужным для убийства: чтоб всё, что ты сказал, стояло в четырёх местах и в двух описях, и чтоб твоя смерть ничего не поправила. Это не жизнь тебе, это только то, что твоя смерть станет бессмысленна.

Ходок слушал внимательно.

– Годится, – сказал он. – Знаете, лекарь Глеб, отчего годится? Оттого, что вы не сказали «я тебя сберегу». Мне за двенадцать лет обещали сберечь трижды, и все три раза это были люди, которые после подписывали.

– Мне это уже говорил один человек, – сказал Глеб. – Слово в слово, только он говорил «подписывал набело».

– Стало быть, мы с ним из одной конторы, – сказал ходок.

***

Расписку составили к полудню.

Ольга написала её дважды, потому что первый раз вышло короче, чем надо, и подписали в горнице: Глеб, Ольга, Артём.

Ходок прочёл её сам, медленно, шевеля губами, как читал справщик тетрадь, и сложил вчетверо, и попросил нитку.

Он пришил её изнутри к подкладке, ниткой, которую ему дала Марфа, и шил он неумело, но крепко, и все стояли и смотрели, потому что уйти было неудобно.

Потом он сел, оправил на себе кафтан и стал говорить.

– Кучер ваш Степан жив, – сказал он. – Живёт в тридцати верстах от вас на большаке, на казённой почтовой станции, шестой год. Называется Мокеев Степан Фомин, и по бумагам он мокеевский, вольноотпущенный, из-под Вологды.

Глеб не двинулся.

Тридцать вёрст было расстояние, которое он проезжал шесть или семь раз за год. Он проезжал его в апреле, когда возил Кузьму к костоправу, и в мае, когда ездил за железом.

– Дальше, – сказал он.

– Дальше жалованье, – сказал ходок. – Ему платят трижды в год, и платят не за молчание.

– А за что?

– За то, чтоб он не пропал, – сказал ходок. – Это, лекарь Глеб, важное различие, и вы его сразу поймёте, потому что вы считающий. Молчание купить нельзя: человек с деньгами в кулаке однажды напьётся и заговорит. А вот покуда человек на жалованье, он ихний, и он это знает, и его знают, и он всякую треть года приходит за деньгами сам. Пропал – стал чужой, и его надо искать, а искать дорого. Оттого ему и платят: чтоб он приходил.

– Сколько?

– Восемь рублей в треть, – сказал ходок. – Двадцать четыре в год, шестая часть того, что стоит хороший конь.

Ольга перестала писать.

– И платят с какого году? – сказала она.

– С того самого, – сказал ходок. – Без пропуска. Ни одной трети не пропущено, барыня, я эти столбцы вёл своей рукой девять лет из этих... – он не досказал числа и повёл ладонью, – из этих всех. Мне их принимал предшественник и передавал под расписку, как передают недоимку.

– Из какого кошеля? – сказал Глеб.

Ходок улыбнулся.

– А вот тут, лекарь Глеб, вы и спросили, – сказал он. – Оттого я это и берёг.

Он подался вперёд.

– Из того же, – сказал он. – Из вкладного.

В горнице стало слышно, как за окном Марфа гоняет курицу.

– Скажи внятно, – проговорил Глеб.

– Внятно так, – сказал ходок. – Есть счёт, с которого трижды в год платят обителям за поминовение пресёкшихся родов. Тот счёт и есть кольцовый, я его вёл. И вот из этого счёта, одной и той же ведомостью, идут два расхода: столько-то рублей обители за упокой рода Калитиных и восемь рублей человеку Мокееву на почтовой станции. Одна ведомость, лекарь Глеб. Одна рука, один сургуч, одно число.

Глеб очень медленно положил ладони на стол.

– Ему платят из тех же денег, из которых платят за мой упокой, – сказал он.

– Из тех же, – сказал ходок. – Я вам говорил, что вас удивит не подлость, а бережливость.

– Кто подписывает ведомость?

– Вахрамей Осипович Лысков, – сказал ходок. – Столоначальник казённой экспедиции при губернском правлении. Двадцать два года на месте, вдов, держит канареек.

Ольга положила перо.

– Глеб Андреевич, – сказала она.

– Знаю.

– Ты не знаешь. Я тебе скажу вслух, потому что это надо сказать вслух. Доверенность, по которой покойный канцлер отказывался от твоей земли, заверяли в казённой экспедиции губернского правления. Я это выяснила в марте и три месяца искала, кто из них подписывал.

– Он и подписывал, – сказал ходок. – Он там всё подписывает, барыня. У них так поставлено: он не решает, он заверяет. Двадцать два года заверяет и, я полагаю, спит спокойно.

– Он в кольце? – спросил Глеб.

Ходок подумал.

– Он рука, – сказал он. – Не голова, не глаз. Рука, лекарь Глеб. Я вам его отдал, а выше него не назову никого, и не оттого, что берегу. – Он развёл ладони. – Оттого, что выше него не платят деньгами. Я двенадцать лет вёл счета, и я вам могу сказать про всякого, кто взял рубль. А над теми, кто берёт рубли, есть кто-то, кто ни разу ничего не взял, и в моих столбцах его нету вовсе. Я про него знаю только то, что он есть, потому что деньги приходили, а откуда – не написано.

***

– Тридцать вёрст, – сказал Стужин.

Они стояли у поленницы вчетвером: Глеб, Стужин, Аглая и Таисья, потому что Ольга осталась в горнице переписывать ведомостную часть, а Глеб позвал этих троих сам.

– Тридцать, – сказал Глеб.

– Я эту станцию знаю, – сказал Стужин. – Мы там лошадей меняли в июне, когда за Гришкой ехали. – Он помолчал. – Мы там ели.

– Ели, – сказал Глеб.

Он сказал это спокойно, и после этого во дворе никто ничего не говорил, покуда Аглая не сплюнула в сторону.

– Ну и ну, – сказала она.

– Дальше, – сказал Глеб. – Слушайте, как я это вижу, и говорите, где я не прав. Взять его надо, потому что он живой конец нитки, и нитка эта идёт в правление, а из правления выше. Взять его нельзя ни силой, ни ночью, потому что станция казённая: там смотритель, книга разгона и восемь ямщиков, и, коли с казённой станции пропадёт человек, к утру про это будет знать вся дорога, а к вечеру – Лысков.

– Стало быть, ехать барином, – сказала Аглая.

– Ехать барином, – сказал Глеб. – Приехать днём, при людях, спросить лошадей, как спрашивают лошадей, и говорить с ним при смотрителе.

– А после?

– А после как пойдёт, – сказал Глеб. – Он может побежать, может закричать, может сесть и заплакать. Я не знаю, что делает человек, которого нашли через столько лет, потому что я такого не видал.

Таисья стояла, сунув руки под фартук.

– Я поеду, – сказала она.

– Поедешь, – сказал Глеб.

Она вскинула голову, потому что ждала спора.

– Отчего так сразу?

– Оттого, что ты его должна видеть, – сказал Глеб. – Ты два года про него слышала от меня. И оттого, что мне нужен при этом человек, который смотрит на людей не как лекарь.

1623
{"b":"982732","o":1}