Он повернулся к Стужину.
– Ростислав Кузьмич. Ты остаёшься.
Стужин не удивился.
– Ты меня оставляешь, потому что я старый или потому что я в июле сказал тебе про рябого? – сказал он.
– Потому что ты в июле сказал мне про рябого, – сказал Глеб. – Я тебя не берегу. Я считаю. У тебя нынче в счёте лежит человек, которого ты найдёшь в зиму, и я не стану на одну телегу с тобой сажать второго такого, покуда первый не решён.
Стужин пожевал губами.
– Верно считаешь, – сказал он. – Мне бы обидеться, а мне не с чего.
– И ещё, – сказал Глеб. – Пока меня нет, ты у ворот один старший. Наряд не менять, к рябому не ездить, Фалалея с гати не снимать.
– Слушаю.
Аглая всё это время глядела на Глеба, наклонив голову набок, тем своим глазом, который у неё видел.
– Боярчик, – сказала она.
– Что?
– Ты про себя ничего не сказал.
– Что мне про себя говорить?
– А то, что ты нынче едешь глядеть на человека, который отпер ворота, – сказала Аглая. – И ты про это говоришь про смотрителя, про книгу разгона и про восемь ямщиков. Ты мне скажи одно слово: тебе злобно?
Глеб постоял.
– Нет, – сказал он.
– Громче скажи.
– Нет, – сказал Глеб. – Мне не злобно, кривая. Я нынче с утра проверял себя четыре раза, как проверяют больной зуб. Там ничего нет.
Аглая покивала.
– Ну, поезжай, – сказала она. – А я тебе скажу, чего ты меня не спросил, и ты со мной не спорь: ты его увидишь и станешь глядеть, что в тебе за это время сделается. Ты, боярчик, едешь не за ниткой. Ты едешь себя пробовать, как воду пробуют пальцем.
– Может быть, – сказал Глеб.
– Не «может быть», – сказала Аглая. – И вот об этом ты, милый мой, не забудь: коли в тебе и там ничего не отзовётся, ты после этого домой приедешь другой. Оттого я тебе рыжую и не отговариваю дать. Пусть при тебе будет кто-нибудь, кто заплачет вслух.
***
Выехали в пятом часу, на двух телегах, и на первой Глеб сел с Кузьмой, потому что Кузьма правил одной рукой лучше, чем иные двумя.
На второй ехали Таисья, Ефимка и два мужика с топорами, и топоры лежали под сеном, потому что барин едет за лошадьми, а не воевать.
Дорога шла займищем, потом гарью, потом выходила на большак, и на большаке под колёсами стало гладко и пыльно, и Кузьма зачмокал на лошадь, чтоб шла шибче.
Ехали шагом и рысью попеременно, и всю дорогу молчали, и на середине пути Глеб сказал:
– Кузьма.
– Что, барин?
– Ты в июне на этой станции ел?
– Ел, – сказал Кузьма. – Щи. Худые. И ямщик там был один, старый, он мне ремень подтянул, потому что я одной рукой не управился.
Глеб поглядел на него.
– Он тебе подтянул ремень.
– Подтянул, – сказал Кузьма. – Барин, а что?
– Ничего, – сказал Глеб. – Правь.
***
Станция стояла на седьмой версте от поворота, на бугре, и видно её было издалека: длинный дом под тёсом, конюшня в два порядка, колодец с журавлём и десяток телег на выстойке.
Приехали в третьем часу дня, в самую жару.
Смотритель вышел на крыльцо, поглядел на телеги, на людей, на Глеба и поклонился ровно настолько, насколько кланяются небогатому барину из соседнего уезда.
– Лошадей, ваша милость?
– Лошадей после, – сказал Глеб и слез. – Сперва человека.
– Какого человека?
– У тебя в ямщиках Мокеев Степан Фомин.
Смотритель переменился в лице не сразу, а по частям: сперва встали брови, потом сошлись.
– Есть такой, – сказал он. – Шестой год. А он вам на что, ваша милость? Он мужик тихий, за ним ничего нету, у меня по книге всё чисто.
– За ним ничего нету, – сказал Глеб. – Мне с ним поговорить. Тут, при тебе, на дворе. Я его не заберу и не тронну, а после разговора спрошу лошадей, и заплачу за прогон, как положено.
– Так, может, в горницу?
– На дворе, – сказал Глеб. – Мне надо, чтоб ты слышал.
Смотритель постоял, потом крикнул в конюшню, чтоб позвали Мокеева.
Он вышел из второго порядка, из полутьмы, и в руках у него был хомут, и он вышел, отирая лоб предплечьем, и на ходу приноравливался положить хомут, потому что зовущий голос был начальственный.
Ему было под шестьдесят. Роста среднего, весь сухой и сутулый, с рыжеватой, выгоревшей до соломы бородой и с той особой кривизной ног, какая бывает у людей, просидевших жизнь на козлах.
Он поднял глаза и увидел Глеба.
Хомут он положил.
Он положил его на землю аккуратно, не бросив, и после этого выпрямился и стоял, свесив руки, и глядел на Глеба, и лицо у него было такое, каким бывает у человека, которому наконец назвали диагноз.
– Долго вы, барин, – сказал он.
Смотритель у крыльца завозился.
– Ты что несёшь? – сказал он. – Ты его знаешь?
– Знаю, – сказал Степан, не оборачиваясь. – Он на мать похож. Не лицом. Он стоит, как она стояла.
Таисья за спиной у Глеба сказала что-то одним выдохом, и Глеб поднял ладонь, не глядя, и она замолчала.
– Ты меня узнал, – сказал Глеб.
– Я вас, барин, каждое утро узнаю, – сказал Степан. – Всякого, кто въезжает во двор.
Он поглядел на телеги, на топоры под сеном, на Кузьму, потом опять на Глеба.
– Мне ехать? – спросил он.
– Я тебя не увожу.
– Тогда чего вам?
– Говорить, – сказал Глеб. – Стой, где стоишь, и говори. Первое: тебя как звать.
– Степан, – сказал он. – Фомин Степан. Мокеев я по бумаге.
– Ты был кучер в моём дому.
– Был.
– Ты отпер ворота в ту ночь.
– Отпер, – сказал Степан.
Он сказал это так же, как сказал «был»: ни быстрее, ни тише, и не отвёл глаз, и не заплакал, и ничего с его лицом не сделалось.
Глеб стоял в четырёх шагах и делал то единственное, что он умел делать всегда и во всяком состоянии: читал.
Дыхание ровное, шестнадцать. Руки висят свободно, пальцы не дрожат, потливости сверх жары нет. Зрачки не сужены, к горлу не сглатывает, за спину не смотрит. Ни одного признака человека, которого сейчас будут убивать.
Читать было нечего.
– Ты не боишься, – сказал Глеб.
– Не боюсь, – сказал Степан.
– Отчего?
– Оттого, что мне нечем, барин, – сказал Степан. – Вы у меня спросите что-нибудь, я вам отвечу. Только вы не серчайте, что я так стою. Я нынче стою, как стоял.
***
– Сядь, – сказал Глеб.
– Мне не надо.
– Сядь, – сказал Глеб. – Я тебя буду спрашивать долго, а ты на ногах с четырёх часов.
Степан подумал и сел на оглоблю стоявшей телеги, положив руки на колени.
Глеб сел напротив, на колодезный сруб.
Двор стоял вокруг: смотритель на крыльце, два ямщика в воротах конюшни, баба с ведром, замершая на полдороге, Таисья у телеги, Кузьма при лошадях.
– Рассказывай, – сказал Глеб. – Не про совесть. Про то, как это было устроено. Кто к тебе пришёл, когда, что сказал, что ты сделал.
Степан кивнул.
– Пришли за девять дней, – сказал он. – Двое. Не разбойники, барин, приличные. Один в городском, другой при нём. Сели в людской, попросили квасу и говорили со мной хорошо, по имени.
– Что предложили?
– Ничего не предложили, – сказал Степан. – Они сказали, что у меня дочь.
Он помолчал.
– У меня была дочь, барин, – сказал он. – Тринадцати лет. Дунька. Её за неделю до того взяли в город в услужение, к хорошим людям, по письму, и я сам её отвёз и сам радовался, потому что место было доброе, при кухне, и я думал: девка при месте, а не при конюшне.
Таисья у телеги не шевелилась.
– И вот они мне сказали: девка твоя у нас, – проговорил Степан. – Сказали спокойно, как про погоду. И сказали: тебе ничего делать не надо, никого убивать не надо, ты человек не такой. Тебе надо в ночь на седьмое сентября отодвинуть засов и уйти спать в баню. И к утру девка твоя будет дома.
– И ты отодвинул.
– Отодвинул, – сказал Степан.
– Ты знал, зачем?
Степан поднял голову.
– Я знал, что чужие войдут в дом, где спят господа, – сказал он. – Барин, я вам не стану врать, что думал, будто они за деньгами. Я про это долго думал и додумался до правды: я знал. Не знал только, что и барыню тоже.