Артём закивал, цепляясь за это слово, как цепляются утопающие.
– Тогда говори, – сказал Глеб, опускаясь перед ним на здоровое колено. – Кто тебя послал считать? И, главное, – зачем считали. Что задумали с этим двором.
И Артём, глотая слёзы, рассказал, что знал. Знал он и вправду немного, да Глебу хватило.
Прислали их из северного города, с орденского подворья. По зиме приехал серый, старший, приказный, собрал младших и объявил: на дальнем боярском дворе завёлся непорядок – сидит опальный боярич, что венцу поперёк стал, и к нему стекается всякий беглый сброд. Велено переписать: сколько народу, сколько оружных, кто ездит. Тихо, издали, не соваться. Артёма с двумя другими поставили на этот край, по одному, на версту друг от друга, глядеть да раз в три дня носить весть на заставу.
– Тебя одного на гребень поставили? – спросил Глеб.
– Одного, – Артём шмыгнул носом. – Нас, младших, поодиночке гоняют, чтоб мы друг за дружку не хоронились. Кто помоложе да без Печати – тех и шлют мёрзнуть. Приказный, что нас прислал, серый, лютой: за недосчёт – розги, а кто заскулит, тому вдвое. Я на первом стоянии задремал под утро, он меня и сослал сюда, на дальний край, один, в наказание. Оттого я и жался ближе к вашему двору. Там дымом тянет, живым. А у меня хлеб к утру колом да никого на версту.
– А те двое, что с тобой посланы, – где их поставили? – спросил Глеб.
– Далёко, барин, вёрст за пять, – Артём мотнул головой. – Одного на полуденную дорогу, другого к бродам. Двор-то весь мне велено было считать, я к нему из троих ближе всех сидел. А тех я и не вижу неделями, гребни промеж нас. И весть носим порознь, всяк свою, всяк своей тропой. Мы и меж собой-то не сговариваемся, не велено.
Глеб чуть кивнул. Тот, кто считал самый двор, теперь сидел связанный у него в клети, а те двое стерегли пустые дороги за пять вёрст и знать не знали, что одного из них не стало.
– Весть на заставу носишь раз в три дня, говоришь. Когда следующую ждут? – спросил Глеб.
– Через два дни, на третий поутру, – Артём подумал. – Не принесу – день-другой обождут, решат, замело или конь захромал, со мной такое бывало. А не явлюсь и на пятый – тогда пошлют кого поглядеть, живой ли я там на гребне.
Глеб кивнул медленно. Пять дней ордену будет казаться, что глаз на месте и считает исправно. Пять дней глухоты, дарёных мальчишкой, что задремал под утро на карауле. Он отложил это в ящик, к прочему, на после.
– А зачем перепись, слыхал? – спросил Глеб. – О чём серые меж собой толковали?
Артём напрягся, вспоминая.
– Говорили... как дороги встанут, как распутица сойдёт, так пойдут сюда. Не воевать, барин. Один серый смеялся: воевать, говорит, с калекой да с богадельней – чести нет. Пойдут порядок навести. Двор взять под руку, сброд разогнать по домам, а боярича... – он глянул на Глеба со страхом, – ...под пригляд посадить. В его же дому. Чтоб сидел тихо при своём, а при нём орденский догляд неотлучно. Не убить. Взять живьём и стеречь.
– А про моих людей что, – сказал Глеб тихо. – Про то, что разгонят.
– Говорили... – Артём сник, – ...что и разгонять, поди, не придётся. Что голытьба твоя сама разбежится, чуть прижми, а не разбежится – так перегрызётся. Что у тебя тут не войско, а свора голодных, верная, покуда сыта надеждой. И что... – он понизил голос, – ...что у них тут свои глаза есть, среди твоих. Не один. Кто – не знаю, барин, вот те крест, мелкий я, мне не сказывают. А что не один – слыхал.
В тёмной клети стало тихо. Только всхлипывал в углу мальчишка да потрескивала Аглаина лучина.
Глеб молчал. Игната он ещё по зиме вычислил сам и думал – вычистил; а их, выходит, не один, и который ещё при нём сидит, того он не выщупал. Он поднялся, тяжело опираясь на здоровую ногу.
Аглая, что всё это время молчала у стены, скрипуче вздохнула.
– Слыхал, боярич, чем оно пахнет? – сказала она. – Это их рука, я её знаю. Гладкие кровью не марают, покуда можно обождать. Обложат и сядут, и ждут, пока голодный сам голодного за горло возьмёт. Терпеливые, аспиды. А что глаза среди твоих не один – тоже их наука. Они одного николи не ставят. Двух, трёх, порознь, чтоб один про другого не ведал да чтоб один другого доглядывал. Изловишь одного – он побожится, что един, и сам тому поверит, а рядом второй сидит да слушает, как ты первого щупаешь. Одного изловил – других не проворонь. Вот чего страшись пуще сотни сабель.
– Ну вот и узнали, за чем ловили, – сказал он, ни к кому. – Не убить нас идут. Хуже. Идут дождаться, покуда мы сами себя доедим. – Он поглядел на Артёма. – А ты поживёшь пока у меня. И не в клети – в тепле, со всеми. Ешь, работай, отъедайся. – Глеб помолчал. – А как отойдёшь, расскажешь мне про подворье. Не про заставы – про своих. Много ли там таких, как ты, кому тошно мёрзнуть на чужих гребнях по указке сытых, покуда серые сидят в тепле.
Артём глянул на него снизу вверх, недоверчиво, будто всё ждал подвоха и не находил.
– Есть такие, – выговорил он тихонько. – Один наш по осени сбёг с подворья, так его псами травили, ровно зверя, и обратно приволокли. Больше у нас не бегают... – он осёкся, испугавшись, что сболтнул лишнее, и вжался в угол.
– Вот про это после и потолкуем, – сказал Глеб, не наседая. Мальчишка и так сказал больше, чем сам заметил.
Он повернулся к Таисье.
– Кликни Стужина, как управится снаружи. Скажи: перепись я им на нынче сорвал, соглядатай пропал без вести, дней пять мы выиграли, а то и поболе. А дальше у нас не оборона. Дальше – недели, чтоб из голодной своры, которая, они верно чуют, сама себя сожрёт, сделать то, что не разбежится и не перегрызётся, когда затянут петлю. Вот война, которую нам дали. Не с ратью. С тем, чтоб мои остались моими.
Он вышел из клети в стылые сени. Мёртвая нога тянула его вниз, к камню, над которым венец задумал посадить его на цепь. Идти было недалеко и некуда – он был дома. Только дом этот он же и собрал ловушкой, и оставалось теперь сделать из ловушки крепость. До того, как сойдёт снег.
Глава 14 Клятва
А в столице тем временем шло своё, и шло неделями.
В подвал у Северцева Ольга спустилась в третьем часу пополудни, когда в доме спали.
Князь шёл впереди со свечой и всю дорогу вниз ворчал.
– Не по-людски это, Ольга Никитична. Девице к такому спускаться.
– Я не девица, я поручитель по делу, за которое нас обоих повесят.
– Оно и видно, – сказал Северцев. – Прежде вы говорили иначе.
– Прежде у меня был выбор говорить иначе.
Подвал был сухой, тёплый, с известковыми стенами, и это оказалось неожиданно: Ольга готовилась к яме. Пленного держали в бывшей винной кладовой, за дубовой дверью с решёткой на уровне лица, и внутри стояли лавка, стол, ведро и жировая плошка.
– Кормите хорошо, – заметила она.
– Он мне живой нужен, – сказал Северцев. – Мёртвых доить не пробовал.
Он отпер и остался на пороге.
Человек за столом поднялся и поклонился.
Ольга много раз представляла, как он выглядит. Она ждала увидеть либо волка, либо гадину – кого-нибудь, у кого на лице написано, чем он тридцать лет занимался.
За столом стоял пожилой мужчина с мягкими руками и лицом хорошего управляющего: такие в приличных домах служат по двадцать лет, помнят дни рождения хозяйских детей и умеют неслышно закрывать двери.
– Ольга Никитична, – сказал он. – Я вас узнал. Вы очень похожи на батюшку. Он однажды при мне отказал в займе одному господину, и отказал так вежливо, что тот его после благодарил.
– Вы знали моего отца?
– Я знал про вашего отца, – поправил Жильцов. – Это разные вещи, и вторая полезнее.
Ольга села на табурет, который принёс княжеский человек.
– Я к вам по делу.
– По какому же?
– На боярина Калитина подано прошение в уездный суд, – сказала она. – Ставится вопрос, был ли покойный канцлер в своём уме, когда отказал в передаче земель. Если решат, что не был, земля уйдёт. Прошение подписал поверенный, купеческий сын из уезда. Я хочу знать, кто за ним.