– Подбирается, – повторил Глеб, и это его зацепило. – Ему велено считать издали, не соваться. А он лезет ближе с каждой ночью. Отчего?
– Оттого, что дурак, – буркнул Стужин. – Или молодой. Скучно ему там мёрзнуть да глядеть на дым, вот и тянет поближе, к теплу, к людям. Служба нудная, а он живой. Я по молодости в дозоре так же маялся – велят лежать в кустах, а ты нет-нет да и подберёшься глянуть, что там у костра. За то и по шапке получал.
– За то и по шапке, – тихо сказал Глеб, и в первый раз за совет в лице его мелькнул охотничий азарт. – Вот тебе, Стужин, и ответ, и вся твоя выучка пригодилась. Он лезет ближе, чем велено. Служебное рвение либо скука, всё едино – ошибка. А кто лезет ближе, чем велено, того и берут. Не мы к нему полезем через всё займище, себя открывая. Он сам к нам подберётся – завтра ещё ближе, чем нынче. Надо только дать ему причину подобраться совсем близко. Тёплую, живую причину, на какую тянет озябшего одинокого дурака в ночи.
Он поглядел на своих. Поняли не все; Таисья поняла первой, и лицо её стало жёстким.
– Наживку, – сказала она.
– Наживку, – сказал Глеб. – Только не абы какую. Такую, чтоб он не устоял и забыл, что ему велено глядеть издали. И чтоб, когда он подберётся, между ним и гребнем, куда бежать, оказались Стужиновы люди. Тихо. С верёвкой. Без единого крика.
– Дело, – Стужин качнул головой. – Только приманка-то живая выходит, барин. Коли на гребне не мальчишка сидит, а резак матёрый, он её пластнёт прежде, чем мы из-под снега выскочим. Живого человека под нож кладёшь.
– Тот, кто лезет ближе, чем велено, не резак, Ростислав, – сказал Глеб. – Резак сидит, где посажен, и рук зря не кажет. А этот жаден до счёта, оттого потянется и на тепло. Риск есть, не спорю. Иду на него.
Стужин ухмыльнулся впервые за ночь, широко, по-волчьи.
– А вот это, барин, я люблю, – сказал он. – Это по мне. Это не философия твоя, это дело. Говори, кого в наживку и куда ставить моих.
Захар, что весь совет простоял у двери молча, кашлянул в кулак.
– Дозволь и мне слово, боярич. – Голос у него был тяжёлый, мужицкий, непривычный к боярским горницам. – Я не про орден, я про своих скажу, про слободских. Люди пугаются. Слух прошёл, что за тобой считают, что придут по весне. Иные уж шепчут по углам: не уйти ли, покуда дороги стоят, не переждать ли лихо где в стороне. Я их покамест держу. Да ведь спросят меня завтра, а что я им скажу? Ты вон всё хитро удумал, боярич, про орден, про раскол. А простому мужику что? Устоим ли за твоим тыном или зря головы сложим?
Глеб поглядел на него и ответил не вдруг.
– Скажи им правду, Захар. Бежать некуда. Кто уйдёт в снег один, того орден на дорогах приберёт скорее, чем всех разом за тыном. Тут у них крыша, хлеб, стены. В поле – волки, заставы да голод. А устоим ли... – Глеб помолчал. – Устоим, покуда держимся друг за друга. Разбредутся – тогда и вправду конец. Не сабля нас свалит, Захар. Свои же ноги, коли врозь понесут. Так им и передай, слово в слово.
Захар подумал, покивал тяжело.
– Это им понятно будет, – сказал он. – Что бежать некуда – это мужик нутром знает.
***
Наживкой пустили девку.
Не по злобе – по расчёту: озябшего одинокого дозорного к дому не костёр тянет, а живое, бабье, тёплое. Марфина внучатая племянница, из беженских, бойкая, лет пятнадцати, вызвалась сама, когда ей объяснили; на неё накинули тулупчик побогаче, дали ведро, будто по воду, и пустили за околицу, к самому краю займища, под гребень, – одну, беспечную, поющую вполголоса, как поёт девка, что ничего не боится. А в снегу, в тени плетня, в мёртвых бурьянах по обе стороны от неё уже с вечера лежали трое Стужиновых, и сам Стужин, и Таисья с ними, потому что Таисья не усидела бы в доме, хоть режь.
Глеб остался на крыльце. Дальше он не мог, и это было хуже всякой раны: сидеть узлом, послать на дело своих, а самому глядеть из тепла, как решается в темноте то, что он затеял, и не мочь ни помочь, ни поправить, коли пойдёт не так. Он стоял, вцепившись в перила, и глядел в стылую ночь, на маленькую поющую фигурку у гребня, на чёрный лес за ней, где сидел тот, кого они ловили на живое.
Соглядатай не устоял.
Глеб увидел, как отделилась от опушки тень, как двинулась вниз, к поющей девке, – не спеша сперва, крадучись, а после быстрее, забыв осторожность, потому что озябший одинокий человек в ночи идёт на тепло, как мотыль на свет, тем же слепым ходом, каким шли на осколок выходцы. Он спускался к наживке, и с каждым шагом между ним и лесом смыкались тени Стужиновых людей, и всё шло, как задумано, тихо, гладко, –
– и тут один из Стужиновых не выдержал.
Молодой, из беженских, что рвался поквитаться с орденскими за своё, он вскочил из бурьяна на шаг раньше, чем надо, с криком, с рогатиной наперевес. Соглядатай отпрянул, как ошпаренный, метнулся назад, к лесу, к коню, – и всё едва не пошло прахом в один этот дурной, горячий миг. Глеб на крыльце стиснул перила так, что затрещало дерево. Мёртвая нога под ним глухо потянула вниз – камень в подполе будто почуял его рванувшийся страх и натянул привязь: сиди. Он не мог ни крикнуть, ни двинуться.
Спас Стужин. Старый вояка, что лежал ближе всех, не растерялся, как растерялся молодой: он не вскочил и не заорал, он просто выбросил из-под снега ногу, и бегущий с размаху рухнул через неё в сугроб, а на упавшего разом навалились двое, притиснули, замотали голову, забили в рот тряпку прежде, чем он успел крикнуть. Один короткий сдавленный хрип – и всё. Таисья уже вела в поводу его коня, зажимая тому ноздри, чтоб не заржал. Молодого дурака, что чуть не сорвал дело, Стужин, проходя, огрел по загривку так, что тот сел в снег, – расчёт после, ярость сейчас.
– Дурак он, не изменник, – буркнул Стужин, ни к кому. – Изменника я бы тут и бросил в снегу. А дурня учить надо. Сгодится ещё, коли доживём.
За четверть часа на гребне и под ним стало пусто и тихо, как не было никого. Следы затоптали, забросали снегом. К рассвету, когда венцов глаз, коли есть другой, поглядит на этот край, он увидит лишь пустое займище да девку, что давно уж воротилась домой с полным ведром.
Стужин, однако, людей с гребня не снял. Двоих оставил лежать в бурьяне до света, коня свёл в овраг, сам обошёл край дважды, приглядываясь к чёрному лесу.
– Один пропал – венец другого пришлёт, не нынче, так через седмицу, – сказал он Таисье вполголоса, растирая закоченевшие пальцы. – Пущай новый глаз увидит пустое место да спящий двор, будто ничего и не было. А нам теперь всякую ночь так стоять. Отвыкай спать, рыжая.
Соглядатая внесли в дом, в тёмную клеть, связанного, с кляпом, и Глеб сошёл с крыльца – насколько мог, до порога клети, – поглядеть, кого поймали.
Аглая уже была там, с лучиной. И, едва глянув на пленника, скрипуче хмыкнула.
– Ну вот, боярич, – сказала она. – Что я говорила. Гляди, кого ты чуть кровью не умыл.
На земляном полу, вжавшись в угол, сидел мальчишка. Не воин, не гладкий, не матёрый орденский – мальчишка лет восемнадцати, в орденском сером, но сером не по чину, а по-послушничьи, с пухом вместо бороды и с такими круглыми от ужаса глазами, что Глеб, глянув, сразу понял: этот никого ещё не жёг и жечь не собирался. Мелкая сошка. Глаза да ноги. Кого не жаль послать мёрзнуть на гребень.
Глеб велел вынуть кляп. Мальчишка задышал, закашлялся и, отдышавшись, не стал ни грозить, ни запираться – он заплакал, тихо, стыдясь, размазывая по лицу сопли и слёзы.
– Не убивайте, – выговорил он. – Дяденьки, не убивайте. Я не соглядатай, я послушник, мне велели глядеть да считать, я и глядел... Я не знал, что вы... что тут...
– Как звать, – сказал Глеб.
– Артёмкой, – всхлипнул мальчишка. – Артём.
– Слушай меня, Артём, – сказал Глеб, и голос его был не грозен, оттого мальчишка и притих, вслушиваясь. – Убивать я тебя не стану. Слышишь? Не за тем ловил. Живой ты мне нужен, не мёртвый. Ты мне сейчас всё расскажешь, что знаешь, – а знаешь ты немного, вижу, да мне и немногого хватит, – а после будешь жить тут, в тепле, покуда я не решу, что с тобой. Никто тебя не тронет. Даю слово. Понял?