Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Не лекарь я его сиятельства по-настоящему, ваше сиятельство, – сказал Глеб, опустив глаза, разводя руками с виноватой простотой. – Я при доме лекарь, челядь пользую да гостей вроде вашей светлости. А самого его сиятельства телом не ведаю, меня к нему и не подпускают, на то у него свой лекарь, старый, домашний. Я его сиятельство и видел-то всего раз, мельком. Бодр показался, на ногах крепок, а что внутри – врать не стану, не смотрел, не моё. – Он поднял честные, простоватые глаза. – Я ж маленький человек, ваше сиятельство. Мне до канцлерова сердца как до неба.

Северцев смотрел на него долго, и Глеб держал свой простоватый, честный, пустой взгляд, и под этим взглядом было холодно и ясно, как всегда над раскрытым нутром. Поверил князь или нет – не понять. Такие до конца не верят никому. Но придраться было не к чему: лекарь сказал складно, скромно, в меру глупо, в точности голосом того, кем прикидывался.

– Маленький, – повторил Северцев наконец, и усмешка вернулась, ленивая. – Может, и маленький. А может, и нет. – Он отвернулся. – Ступай, лекарь Калитин. Золото пришлю. И помни: канцлер – он сегодня есть, а завтра, бог даст, долго ещё проживёт, кто ж знает. А Северцевы – они и при нём были, и после него будут. Хороший лекарь у хорошего дома всегда в цене. Подумай на досуге, чей хлеб слаще. Иди.

Глеба вывели тем же длинным переходом, и где-то в боковом зале он снова поймал боковым зрением поджарую фигуру со шрамом – тот стоял в тени и смотрел вслед, и на этот раз Глеб готов был поклясться, что в неприметном лице мелькнуло узнавание и обещание. Они так и не сказали друг другу ни слова. Слова были не нужны.

Назад Глеб ехал в сумерках, и в голове укладывалось тяжёлое.

«Я вошёл в дом сворой меченый и вышел из него меченый вдвойне. Теперь меня хотят оба зверя. Острожский – как глаз, чтоб смотреть на других. Северцев – как глаз, чтоб смотреть на Острожского, и как лекаря на будущее, на после волка. Меня перекупают, ещё не начав перекупать, – закидывают удочки. И между ними, под обоими, лежит то, чего нет ни у кого, кроме меня: правда о сердце канцлера. Самая дорогая вещь в столице. За неё Северцев отдал бы полказны. Из-за неё Острожский убил бы, узнай он, что я знаю. Я везу под рёбрами не тайну – я везу заряженное ружьё, и оба ствола глядят в меня».

Что доложить Жильцову, он решил ещё в карете, заранее. Правду – ту, что выгодна и проверяема. Что княгиня была в тягости, и он это открыл, и осчастливил дом, и тем вошёл к Северцевым в доверие, как канцлеру и надо. Что князь здоров, крепок, в силе, и наследник укрепит его ещё, – неприятная канцлеру правда, но правда, и доложить её честно значило снова купить доверие к своему глазу. А про то, что Северцев удил про канцлерово здоровье, Глеб решил сказать – но не всё. Сказать, что князь любопытствовал о здоровье его сиятельства, прощупывал. Это насторожит Острожского против Северцева, столкнёт их сильнее, а в драке двух зверей у того, кто между, всегда больше щелей, чтоб выжить. А что сам Глеб знает ответ на княжье любопытство – про это не скажет ни тому, ни другому. Это останется при нём, под рёбрами, рядом с даром и чужим голосом. В том тайнике, откуда не выходит ничего.

Демьян ждал его, как всегда, и по лицу прочёл, что день был не из простых.

– Ну как, барин? Лечили чужую княгиню?

– Лечил. Вылечил даже. – Глеб опустился на лавку, и усталость навалилась. – Не больна она была. Дитя носит. Обрадовал весь дом.

– Дитя – это хорошо, – осторожно сказал Демьян, чуя, что не всё так светло. – А что ж вы смурной?

Глеб помолчал. Потом сказал – тихо, потому что такое говорят тихо:

– Я там его видел, Демьян. Шрама. Того, со шрамом через бровь, что тебя в проулок послал. Он там свой. Доверенный человек князя Северцева. Это Северцев тебя резал моими... твоими боками. Это его свора сходится к канцлеру, чуя слабину.

Демьян замер. Потом медленно, тяжело сжал кулак – единственное, что мог сжать ослабевшей рукой.

– Стало быть, есть у него имя, у того шрама, – проговорил он глухо. – И есть хозяин. Это хорошо, барин. Теперь враг обрёл имя, дом и лицо; такого уже можно достать. – Он поднял на Глеба глаза, и в них стоял старый солдатский счёт. – Долг за мной, барин. Я этот клинок под ребром не забуду. Когда время придёт – напомните мне про дом Северцевых.

– Напомню, – сказал Глеб. – Придёт время – напомню. Только не сейчас. Сейчас мы между двух жерновов, и дёрнемся раньше срока – сотрут. Сейчас – терпеть. И смотреть. И копить, как тот, что у меня под рёбрами, копит. – Он усмехнулся, криво, одним углом рта. – Будем учиться у жильца, Демьян. Лежать тихо и ждать своего часа.

А за окном догорал короткий осенний день над столицей, где два больших зверя скалились друг другу в улыбках, чуя кровь, и ни один из них не знал, что мальчишка-лекарь, которого они делили, держит в кулаке жизнь одного из них и счёт к другому.

Глава 9 Чего боится волк

Докладывать Глеб пошёл не сразу – дал себе ночь.

Не потому, что устал, хотя устал. Потому что доклад надо было разложить заранее, по косточкам, как раскладывают перед операцией инструмент: что сказать первым, что вторым, где правда пойдёт гладко, а где её надо подать так, чтоб она резала в нужную сторону. Он лежал на жёсткой лавке в своём крыле, слушал мерное дыхание спящего Демьяна и складывал в голове разговор, которого ещё не было, – проигрывал его за себя и за канцлера, как шахматист проигрывает партию за обе стороны.

«Три новости везу. Первая: княгиня не больна, в тягости, я обрадовал дом и вошёл к Северцевым в доверие. Это канцлеру приятно – его глаз прижился у соперника. С неё и начну, ею размягчу. Вторая: у Северцева будет наследник, и сам князь здоров и крепок. Это канцлеру горько – соперник на восходе, с будущим. Подам второй, под прикрытием первой. Третья, самая тяжёлая: князь удил про здоровье его сиятельства, прощупывал, не сдаёт ли волк. Вот это – главное, и это я приберегу напоследок, и подам так, чтоб канцлер увидел в Северцеве того, кто уже считает его дни. Стравить. Чем злее они вцепятся друг в друга, тем больше у меня щелей между ними».

Под утро он всё-таки задремал, а проснулся от того, что Демьян возился – пытался встать сам, тихо, чтоб не разбудить.

– Лежи, – сказал Глеб, не открывая глаз. – Рано тебе скакать.

– Не скачу. До ветру. – Демьян уже стоял, держась за стену, и в голосе была угрюмая гордость человека, который снова может дойти куда надо без чужой руки. – А ты сам-то не спал, барин. Я слышал. Ворочался, губами шевелил. Считал чего-то всю ночь.

Глеб сел, размял затёкшую шею. За окошком серело. Он подошёл к солдату, не дожидаясь просьбы, поднял на нём рубаху, размотал повязку – привычно, быстро, цепким лекарским глазом. Рана затягивалась чисто: края розовые, сухие, гной больше не копился, шов держал крепко. Тело у Демьяна было старое, битое, тянуло из последних – но тянуло к жизни, упрямо, по-солдатски, как всё в этом человеке.

– Заживает, – сказал Глеб, накладывая свежее полотно. – Хорошо заживает. Через седмицу швы сниму. Только до того не геройствуй, не подымай тяжёлого, не рвись. Понял?

– Понял. – Демьян покосился на свою заштопанную бочину почти с уважением, оценивая чужую добрую работу. – А считал-то чего ночью, барин? К чему готовишься?

– К докладу. – Глеб затянул повязку, помог солдату сесть. – Иду нынче канцлеру рассказывать, что в доме Северцева видел. И рассказать надо так, чтоб два больших зверя злее друг на друга оскалились, а я меж ними целее остался.

Демьян помолчал, переваривая по-своему, неспешно.

– Опасная игра, барин, – сказал он наконец. – Стравливать таких. Стравишь неловко – оба на тебя разом и обернутся.

– Знаю. – Глеб накинул кафтан. – Оттого всю ночь и раскладывал. Чтоб ловко.

В доме канцлера его принял Жильцов – и принял не один. В рабочей комнате, в кресле у холодного камина, сидел сам Острожский, и по тому, что канцлер пришёл слушать доклад лично, Глеб понял: дело с Северцевыми его сиятельство держит близко к сердцу. Ближе, чем хотел бы показать.

1440
{"b":"982732","o":1}