– Ну, лекарь. – Жильцов кивнул на табурет. – Съездил к соседу. Сказывай. Что за хворь у княгини и что за дом.
Глеб сел, сложил руки, опустил глаза – привычная личина, – и начал, как разложил ночью.
– Княгиня не больна, ваша милость. – Он выждал, дал словам лечь. – То есть лекаря её лечили от хвори, банки ставили, кровь пускали – а хвори никакой и нет. Она в тягости. Под сердцем дитя, первые недели, оттого и мутило, и слабость. Я сказал в доме – обрадовал. Князь от счастья себя не помнил.
Острожский в кресле не шевельнулся, но Глеб, краем глаза следивший за ним так же внимательно, как следил бы за пульсом, увидел: канцлер услышал. Не княгиня здорова он услышал. Он услышал наследник.
– В тягости, – повторил Жильцов без выражения. – Стало быть, у Северцевых наследник на подходе.
– Выходит, так, – сказал Глеб простовато, будто и не понимал всего веса. – Я по лекарской части говорю: дитя есть, мать здорова, к весне родит, коли беречь. А что это для дома значит – не моего ума.
– Это для дома значит много, – проговорил Острожский негромко, впервые подав голос, и в тёплом голосе его на этот раз тепла было меньше обычного. – Без наследника род кончается. С наследником он думает о завтра и берётся за долгие дела: есть кому продолжить. – Он смотрел в холодный камин, не на Глеба. – Наследник – это время, лекарь. Самое дорогое, чего не купишь. У кого есть кому передать – у того и время есть.
И в этих словах, в том, как они были сказаны, Глеб услышал больше, чем сказал канцлер. Услышал человека, у которого наследника нет. У которого передать некому. У которого время позади, и он это знает лучше всех, потому что носит свой срок в больной груди.
«Вот оно, под спудом. Он не про Северцева сейчас. Он про себя. Соперник молодой, здоровый, с дитём на подходе, со временем впереди, – а он, волк, стар, бездетен, с гниющим сердцем, и время его утекает. Я привёз ему не доклад. Я привёз ему зеркало, в котором он увидел всё, чего у него нет и не будет. Осторожно теперь. Раненый зверь опаснее здорового».
– А сам князь? – спросил Жильцов. – Каков? Хвор, здоров?
– Здоров, ваша милость. – Тут Глеб говорил чистую правду, и говорил её прямо, потому что соврать про здоровье соперника значило подставить себя: проверят и поймают. – Крепок не по годам. Сердце сильное, кровь играет, рука тяжёлая. Лет пятьдесят пять, а в самой силе. Я по телу смотрел – ни хвори в нём, ни слабины. Такой ещё долго простоит.
Острожский медленно повернул голову, и взгляд его, тёплый всегда, сейчас был просто внимательный, голый.
– Долго простоит, – повторил он. – Здоров, крепок, с наследником. – Он помолчал. – Ты хороший лекарь, Глеб Андреич. Плохой бы подсластил, сказал бы то, что я хочу слышать. А ты сказал, как есть. Здоров мой сосед. Здоровее меня, поди. – Это вышло у него почти в шутку, лёгким движением губ, но Глеб, читавший тела всю жизнь, увидел, чего стоила эта лёгкость. – Ну-ну. Здоровье – дело Божье, нынче есть, завтра нет. У всякого.
«Он проверяет. Сказал „здоровее меня” и смотрит – дёрнусь ли я, выдам ли, что знаю про его грудь. Это второй раз он подводит меня к своему сердцу, и опять кругами, опять не прямо. Не дёргаться. Я лекарь, который не смотрел его и не смеет судить. Я про его здоровье ничего не знаю и знать не хочу».
– Здоровье у всех в руках Божьих, ваше сиятельство, – сказал Глеб смиренно, сухо и пусто, ничего не прибавив, ничего не выдав. – Моё дело малое: что вижу в теле, то и говорю. А чего не вижу – про то молчу.
– Молчишь. – Острожский чуть усмехнулся, и в усмешке было одобрение пополам с чем-то ещё, чего Глеб пока не разобрал. – Это хорошо, что молчишь. Молчание – редкий товар. Ну, договаривай. Что ещё привёз? Ты ведь не всё сказал. Я по лицу твоему вижу – держишь напоследок.
Глеб поднял глаза. Пора было выкладывать главное – то, ради чего стоило стравить.
– Держу, ваше сиятельство, – сказал он. – Потому что не знал, моё ли это дело. Князь, когда я уходил, расспрашивал. Про вас. Про ваше здоровье.
В комнате стало очень тихо.
– Расспрашивал, – повторил Острожский, и голос его не дрогнул, но Глеб увидел, как у канцлера чуть сжались пальцы на подлокотнике. – Что именно.
– Прощупывал, ваше сиятельство. – Глеб говорил тихо, точно, по-военному. – Не в лоб, ласково. Дескать, стар его сиятельство, годы немалые, мы все за него молимся, бережём. А ты, мол, при нём близко – не хворает ли? не сдаёт ли? Меня выспрашивал, через меня к вам тянулся. Я ответил, что не ваш лекарь, тела вашего не знаю, видел мельком – бодры. Отговорился глупым. Но прощупывал он крепко, ваше сиятельство. Ему очень хотелось узнать, крепки ли вы. Будто... – Глеб чуть замялся, изображая простака, которому неловко додумывать за господ, – будто срок вам отмеряет.
Тут Острожский и переменился.
Не в крике, не в гневе. Наоборот – он застыл; лицо стало неподвижным, взгляд – жёстким. Тёплые морщины у глаз разгладились, лицо стало голым и старым – тем лицом, что Глеб однажды подсмотрел в щель двери на рассвете, – и в этом голом лице проступило то, чего канцлер не показывал никому: холодное, усталое знание, что время и впрямь работает против него, и что соперник это почуял, и что началось.
– Срок мне отмеряет, – проговорил он тихо, сам себе. – Молодой здоровый волк с наследником под боком учуял, что старый сдаёт, и считает мои дни. – Он медленно поднял руку и, не замечая того, прижал её к груди слева – на миг, на один короткий миг, знакомым Глебу жестом, – и тут же отнял, спохватившись, но поздно: Глеб видел. Глеб всё видел.
И Глеб опустил глаза в пол прежде, чем канцлер поймал его взгляд, – опустил быстро, как опускает их человек, который ничего не заметил, ничего не понял, маленький лекарь, разглядывающий чужой ковёр.
Но сердце у него самого колотилось. Потому что зверь только что, при нём, схватился за свою рану – эту, которую Глеб носил как заряженное ружьё, – и не заметил, что схватился при единственном человеке в городе, кто знает, что это за рана.
***
Молчание длилось недолго. Острожский справился с собой быстро – быстрее, чем справился бы человек послабее, – вернул тёплое лицо привычным усилием, и когда заговорил, голос его снова обрёл хозяйскую твёрдость. Но Глеб уже видел то, что было под перчаткой, и теперь, что бы канцлер ни говорил, видел двоих разом: тёплого благодетеля снаружи и загнанного, считающего свои дни старика внутри.
– Что ж, – сказал Острожский. – Спасибо за службу, лекарь. Ты привёз мне дорогое. Дорогое. Сейчас это было куда нужнее приятного. – Он поднялся из кресла, прошёлся по комнате, и Глеб заметил, что встал канцлер осторожно, бережа себя, и шагал теперь медленнее, чем шагал бы, не схвати его минуту назад за грудь. – Аникей. Слышал?
– Слышал, ваше сиятельство. – Жильцов стоял у стены, неподвижный, внимательный. – Северцев нюхает. Через лекаря к вам тянулся.
– Нюхает. – Острожский остановился у окна, заложил руки за спину, и Глеб со своего места видел его в профиль – старое усталое лицо на фоне светлого утра. – Знаешь, Аникей, что самое опасное для такого, как я? Не враг. Врагов я пережил дюжину. Опасна не сила врага. Опасен слух о моей слабости. Сила держится не на силе – на вере в силу. Покуда все верят, что волк крепок, никто и не сунется, хоть бы у волка зубы и крошились. А вот как поползёт, что сдаёт, что хвор, что сочтены его дни, – так сразу со всех сторон полезут пробовать. Не потому что стали сильнее. Потому что перестали бояться. – Он повернулся, и в тёплых глазах стояло холодное. – Северцев не первый учуял. Он первый осмелился прощупать вслух, через подосланного лекаря. Значит, слух уже пошёл. Значит, надо его убить. Не Северцева – пока. Слух.
Так он мыслит. Поползла молва о болезни – значит, давить надо молву. Он будет лечить слух о хвори: прятать слабину, играть силу, бить показательно, чтоб все снова поверили, что волк крепок. Про своё сердце он не пойдёт к лекарю открыто – ни за что. Открыться значит признать хворь, дать слуху правду. Он скорее умрёт молча, чем покажет грудь. Гордыня сильного. Его настоящая клетка – собственная: он не может позволить себе болеть.