— Готовить ноту протеста? — спросил Цветков.
— Нет, — сказал Волков. — Ноты протеста пишут, когда рассчитывают на ответ. — Он помолчал, глядя на голограмму, туда, где облако безымянных обломков всё ещё медленно расходилось по орбите. — У них теперь есть то, чего нет у нас, Виктор Сергеевич. Железо. Настоящее, добытое, а не нарисованное учёными на бумаге по обрывкам расшифровки. А у нас есть то, чего пока нет у них, — понимание, что с этим железом вообще делать и как оно устроено изнутри. Порознь это два одинаково бесполезных куска информации. Вместе — ровно то, ради чего мы с ними готовы были ещё вчера друг другу глотки резать. — Он усмехнулся одними уголками губ, без следов тепла. — Рано или поздно кто-то из нас придёт к другому с запросом, Виктор Сергеевич. Вопрос только, кто сделает это первым — и что будет готов отдать взамен.
Глава 18. Зачистка.
Глава 18. Зачистка.
Подполковник Виктор Гаранин, «Рубеж-4», Ванденберг.
Дорога на Розу Хутор в этот час была почти пустой — только серпантин, разматывающийся вниз петля за петлёй, сосны по обе стороны и обледеневшие после ночного заморозка тени на асфальте там, где солнце ещё не успело пробиться сквозь кроны. Гаранин вёл аккуратно, привычно притормаживая перед каждым поворотом, — он всегда так ездил, с того дня, когда молодым лейтенантом насмотрелся на списки погибших в автокатастрофах сослуживцев больше, чем на списки погибших в бою. На выходе из очередного поворота фары в зеркале появились слишком поздно, чтобы он успел о них подумать, — тяжёлый внедорожник шёл вплотную, нарочно давя на психику, и когда Гаранин отпустил педаль, пропуская наглеца, тот вместо обгона резко вильнул вбок, толкнув его машину в самый неудобный момент — на входе в следующий поворот, там, где справа не было отбойника, только обрыв и сосны внизу. Последнее, о чём он успел подумать, — нелепая мысль: этот манёвр слишком точный для случайного подреза.
Лейтенант Руслан Ахмедов, фельдъегерь, маршрут Кваджалейн–Диего-Гарсия.
Сердце заболело ночью — резкая, жгучая боль стиснула грудь изнутри, — Ахмедов сел на кровати, пытаясь вспомнить, где лежат таблетки, которые прописали ему после последней диспансеризации «на всякий случай», хотя врач тогда сказал, что для тревоги нет причин. Телефон был в другой комнате. Он попытался встать и не смог — ноги отказали раньше, чем боль дошла до пика, и он успел удивиться этому больше, чем испугаться: тридцать четыре года, три раза в неделю бег, ни одной жалобы за полгода, — и вот теперь пол под щекой, и последняя, уже почти безразличная мысль о том, что чай, который он выпил перед выходом из кабинета, принесённый вежливым курьером из соседнего отдела «по обмену документами», был чуть более горьким, чем обычно.
Капитан Денис Строев, «Рубеж-9», сектор Диего-Гарсия.
В подъезде было темно — лампочку на его этаже не меняли уже вторую неделю, он собирался пожаловаться в управляющую компанию, да так и не собрался. Двое стояли у почтовых ящиков, когда он поднимался, — обычные, ничем не примечательные силуэты, один что-то бормотал, другой глухо смеялся, и Строев, привычно насторожившись — годы службы приучили не отключать внимание даже дома, — попытался пройти мимо, не глядя. Первый удар пришёлся точно под ухо, туда, где мгновенно гасят сознание, не оставляя даже секунды на крик, и уже проваливаясь в темноту, он успел отметить одну неправильную деталь: у этих двоих, шатавшихся и бормотавших, как обычные уличные наркоманы, были неестественно трезвые, холодные глаза.
Прапорщик Олег Кузьмин, фельдъегерь, маршрут Москва–Куру.
Скамейка в парке была та же, на которой он всегда отдыхал по дороге с работы, — привычное место с видом на пруд и толчеёй голубей у соседней урны. Мужчина, подсевший рядом с сигаретой, показался Кузьмину смутно знакомым — может, видел его на службе, может, просто лицо было из тех, что легко спутать с десятком других, — и предложил закурить за компанию, и Кузьмин, никогда в жизни не куривший, из вежливости не отказался в этот единственный, странный раз, сам не понимая зачем. Дым показался неожиданно сладковатым. Голуби у урны продолжали клевать что-то невидимое в асфальте, и это было последнее, что он видел ясно, прежде чем мир вокруг начал медленно, безболезненно съезжать куда-то в сторону.
Москва. Здание Генерального штаба.
Майор Алексей Шестаков не любил утренний вид из окна своего кабинета на четвёртом этаже, но каждое утро всё равно подходил к нему с чашкой чая, проверяя, не изменилось ли что-то за ночь. Не менялось. Москва за эти полтора месяца изменилась внешне быстрее, чем кто-либо ожидал — стекло и бетон, новые баннеры на фасадах, реклама рейсов в отремонтированный уже наполовину Сочи, — но сам город, сама атмосфера в нём стали другими, и Шестаков, проживший здесь всю жизнь, ощущал это отчётливее, чем мог бы объяснить словами. Люди на улицах ходили быстрее и тише одновременно. Разговоры в метро стали короче. Никто больше не жаловался на пробки вслух: сами пробки, сама возможность куда-то спешить стали поводом для негласной благодарности.
Ему было тридцать семь. Аналитическое управление, отдел сводной статистики — работа, которую раньше сочли бы скучной до зевоты: сведение отчётов, проверка цифр на непротиворечивость, подготовка материалов для тех, кто наверху принимал решения на основе того, что он и десяток таких же, как он, аккуратно раскладывали по таблицам. После войны характер работы не изменился — изменился масштаб. Раньше он сводил статистику по учениям и закупкам. Теперь — статистику по операции, унёсшей больше человеческих жизней за одно утро, чем весь двадцатый век войн на территории страны вместе взятых, если считать не только своих, а вообще всех, кто оказался на пути шести уцелевших после первого удара орбитальных станций.
Он видел цифры настоящих потерь раньше, чем большинство сограждан узнало о них из телевизора, — и первые недели после операции эти цифры снились ему буквально: он просыпался с ощущением, что всю ночь пересчитывал что-то бесконечное и никак не мог досчитать до конца. Потом это прошло. Цифры не стали пугать меньше — просто человеческая психика, как оказалось, умеет привыкать даже к миллиардам, если работать с ними достаточно долго, переводя горе в столбцы и проценты погрешности.
Страна вокруг него менялась быстрее, чем он успевал это осознать. Приморье — родина его собственной бабушки, куда он в детстве ездил на лето, — теперь фигурировало в сводках отдельной, страшной строкой, наравне с настоящими зонами боевых действий, хотя формально там никогда не было врага, только «техническая задержка пуска», как было сказано в официальном сообщении, прочитанном по телевизору диктором, чей голос не дрогнул ни разу за весь эфир. Шестаков помнил ту трансляцию — он смотрел её в этом кабинете, поздно вечером, один, и помнил, как что-то в этой формулировке царапнуло его тогда, мимолётно, без всякой конкретной мысли, — просто царапнуло, и он отложил это ощущение в сторону, потому что впереди было слишком много другой работы.
Церковь теперь заседала на равных с генштабом в вопросах, которые полтора месяца назад показались бы немыслимыми даже в самом смелом прогнозе аналитика. По коридорам иногда проходили люди в сутанах, кивавшие охране так же буднично, как кивали бы люди в погонах. Капсулы, ещё недавно предмет закрытых программ, теперь обсуждались в новостях открыто, хотя доступ к ним по-прежнему оставался вопросом статуса, а не денег. Где-то в Ватикане, по слухам, уже готовили документы на причисление к лику святых погибшего подполковника Мендосы — Шестаков видел упоминание об этом в одной из открытых сводок и не знал, что думать: то ли это было проявлением искреннего благочестия победившей стороны, то ли частью той же холодной, расчётливой политики, что определяла теперь всё вокруг.