— Принято, — сказал Альмонте. — Энергетика?
Пауза перед ответом была короче обычной, но Барбьери, стоявший рядом с рацией, различил в ней лёгкое замешательство.
— Отец-командор, — сказал второй голос, судя по акценту — сам техник из группы Барбьери, оставшийся у реакторного узла. — Четыре батареи, мы сняли напряжение и ток прямо с контактных площадок — у них, к счастью, есть открытые клеммы, иначе мы бы вообще ничего не сказали. По этим цифрам, если считать по нашей собственной, земной логике накопителей, заряд — что-то около восьмидесяти процентов, плюс-минус, это не их показание, это наша оценка вслепую. А вот то, что их заряжает, — я смотрю на это уже двадцать минут и не знаю, как это назвать. Это не термоядерный реактор, отец-командор. Я восемь лет работал на термоядерных станциях до пострига, я знаю, как это выглядит снаружи — тороидальная камера, катушки магнитного удержания, характерная тепловая сигнатура по контуру тора. Здесь ничего этого нет. Ни тора, ни катушек, ни единого узнаваемого признака.
Он тут же осёкся — видимо, опасаясь повторения давешнего выговора, — и закончил тихо, почти шёпотом: сухая констатация факта, без восторженных прилагательных, была, похоже, допустимой мерой благоговения. Альмонте молча кивнул, принимая формулировку.
— Законсервировать и это тоже, — сказал он. — Ничего не запускать, ничего не вскрывать. Пусть Рим решает, у кого хватит ума разбираться со всем этим.
Он обвёл взглядом отсек — сферу реактора за перегородкой, изолированный модуль с застывшей в нём невозможной гравитационной точкой, далёкие силуэты мюонных эмиттеров в соседнем коридоре — и почувствовал, как усталость, копившаяся весь этот безумный день, впервые за много часов уступила место другому чувству. Восторг он только что осадил в Ринальди; теперь пришло тяжёлое, трезвое осознание: человечество, кажется, нашло на себя ещё один счёт, который придётся оплачивать неизвестно сколько десятилетий вперёд.
Москва. Кремль. Кабинет для совещаний узкого круга. Ночь.
Стол был длинный, тёмного дерева, и на нём, помимо обычных папок и планшетов, стояла голографическая проекция орбитальной обстановки — россыпь мерцающих точек над контуром Земли, от зелёных до тревожно-красных. Волков сидел во главе стола, не притрагиваясь к остывшему чаю перед собой. Цветков расположился по правую руку, листая что-то на планшете, но, судя по неподвижному взгляду, на самом деле не читая.
— Пригласите Уварова, — сказал Волков.
Дверь открылась почти сразу — глава Роскосмоса, судя по всему, уже некоторое время ждал в приёмной. Он вошёл быстрым, чуть нервным шагом, с тонкой папкой под мышкой, и сел, не дожидаясь особого приглашения.
— Анатолий Дмитриевич, — сказал он, — докладываю по «Ермаку». Ситуация не изменилась с последнего доклада, и, боюсь, ясности не прибавилось.
— Начните с самого начала, — сказал Волков. — По порядку, Игорь Петрович. Что мы знаем и чего не знаем.
Уваров кивнул, разложил на столе распечатку — старомодная привычка, но в такие ночи, видимо, помогавшая собраться с мыслями лучше голограмм.
— Телеметрия оборвалась в расчётное время подхода к цели, плюс-минус сорок секунд. До этого — штатный сигнал, никаких отклонений, никаких аварийных сообщений. Просто обрыв. С этого момента у нас нет прямой связи с аппаратом.
— Что показывает радар? — спросил Цветков, не поднимая глаз от планшета.
— Вот тут и начинаются сложности, — сказал Уваров. — В расчётное время и в расчётной точке зафиксирован резкий всплеск новых отражающих объектов — десятки мелких целей там, где раньше была одна. Это классическая радарная сигнатура катастрофического разрушения аппарата. То есть, если совсем просто, — что-то там развалилось на куски.
— Значит, он уничтожен, — сказал Волков.
— С высокой вероятностью — да, — сказал Уваров осторожно. — Но не с такой уверенностью, как хотелось бы отвечать вам, Анатолий Дмитриевич.
— Почему?
Уваров на секунду замялся, подбирая слова так, чтобы они прозвучали профессионально, а не как оправдание.
— Потому что орбита в этом районе сейчас представляет собой кошмар для любой системы слежения — и наземной, и оптической. После третьей волны там висят десятки тысяч новых объектов, ни один из которых не каталогизирован. Раньше наша система вела точный учёт нескольких тысяч известных аппаратов и обломков. Сейчас она захлёбывается в новых отражениях, и мы физически не успеваем связать каждый новый радиолокационный трек с конкретным происхождением. Обломок это старой платформы, обломок нашего челнока или обломок чужого челнока — на таком расстоянии, с нашим разрешением, радар этого не различает. Это не туман, который мешает видеть, Анатолий Дмитриевич. Это переизбыток сигналов, в котором мы не можем разобрать, какой из них — наш.
Волков молча слушал, глядя на мерцающую проекцию, где в районе последней зафиксированной точки «Ермака» теперь роилось целое облако новых, немаркированных отметок.
— А собственные средства слежения? — спросил Цветков. — Спутники раннего предупреждения в этом секторе?
— Два из них были повреждены вторичными эффектами атак на орбите, — сказал Уваров. — Мы работаем урезанным набором инструментов — в основном наземные радары и одна оптическая станция на Дальнем Востоке, у которой сейчас, вдобавок, не самое удачное окно наблюдения по времени суток. Будь у нас спутник-инспектор рядом с местом события — независимый наблюдатель на близкой дистанции, — мы бы дали вам однозначный ответ в течение часа. Но такого спутника там нет, и ни построить, ни запустить его заново мы не можем ещё в течение как минимум нескольких месяцев.
В кабинете стало тихо. Волков долго смотрел на облако новых, безымянных точек на голограмме: какая из них когда-то была кораблём с шестью живыми людьми на борту?
— Игорь Петрович, — сказал он наконец, — можете вы сказать мне прямо, без дипломатии: если бы это был ракетный удар, а не столкновение с обломком, отличили бы вы одно от другого по этой картине?
Уваров вздохнул.
— Честно, Анатолий Дмитриевич? Нет. Сигнатура взрыва боевой части на такой дистанции и сигнатура высокоскоростного столкновения с крупным обломком выглядят для нашего радара практически одинаково. Оба дают резкий, почти мгновенный всплеск мелких фрагментов на скорости в несколько километров в секунду. Чтобы различить их надёжно, нужен спектральный анализ вспышки в момент события — а мы, к сожалению, в тот момент туда не смотрели с нужным прибором. Мы имеем факт разрушения. Причину факта — нет. Это не вопрос желания, это вопрос физики приборов, которые у нас сейчас есть.
Волков кивнул, потом перевёл взгляд на Цветкова, потом снова на Уварова.
— Спасибо, Игорь Петрович, — сказал он тихо. — Пока это всё. Продолжайте наблюдение, доложите, если появится хоть что-то новое.
Когда дверь за Уваровым закрылась, в кабинете надолго повисла тишина. Цветков наконец отложил планшет.
— Доказательств нет, — сказал он.
— Доказательств нет, — согласился Волков. — И не будет, судя по тому, что мы сейчас услышали. — Он потёр переносицу, глядя на голограмму. — Придётся с этим жить, Виктор Сергеевич. Знать — и не иметь возможности доказать даже самим себе. Хуже этого в нашем деле, пожалуй, только одно.
— Что?
— Не знать вообще, — сказал Волков. — А мы, кажется, знаем.
Цветков посмотрел на него, ожидая продолжения, но Волков молчал, снова глядя на голограмму — туда, где облако безымянных отметок медленно, лениво расходилось по орбите, стирая последний след шести человек, которых теперь некому было даже похоронить как следует.
— Что ж, — сказал он наконец, и голос его стал ровным, почти будничным: так он обычно закрывал самые тяжёлые совещания, отправляя людей работать дальше, потому что горевать было уже некогда. — Значит, будем учитывать это в переговорах с нашими… дорогими партнёрами.
Он произнёс последние два слова с ледяной иронией, и Цветков, прекрасно знавший эту интонацию по годам совместной работы, понял её без дальнейших объяснений: прямого обвинения, которое нечем подкрепить, не будет — будет ещё одна строка, вписанная в долгий безмолвный счёт, который однажды, возможно, предъявят к оплате, а возможно, он так и останется висеть между двумя сторонами до конца существования их союза.