— Есть ещё одно, Анатолий Дмитриевич, — сказал Майкрофт. — Я не стал бы вас беспокоить, если бы не масштаб.
На карте вспыхнула двенадцатая точка, жёлтая, на юге Корейского полуострова, и почти сразу рядом с ней ещё одна, севернее, за демилитаризованной зоной.
— Корейцы, — сказал Майкрофт. — Откуда-то уже знают. Не всё, но достаточно, чтобы понять, что осенью будет стрельба. Сеул вместе с Пхеньяном строит стартовые столы под собственные пуски. Совместно, что само по себе событие: последний раз они так дружно что-то строили, по-моему, никогда. Изделия у них старые, кинетические, переделанные из противоракет. В наш график они не входят и в нашу сеть тоже.
— Они смогут что-нибудь сделать?
— Они даже не поцарапают платформы. Скорость не та, высота не та. Если выстрелят, то только для того, чтобы их заметили. Я могу попросить Виктора Сергеевича поговорить с Сеулом, их ещё можно отговорить.
Волков долго смотрел на две жёлтые точки. Потом пожал плечами.
— Да пускай играются, — сказал он задумчиво. — Чем бы дитя ни тешилось…
И, уже отворачиваясь от карты, добавил почти про себя, так тихо, что микрофоны в зале его, наверное, не уловили:
— Отвлекут…
Глава 5. Очерёдность
Глава 5. Очерёдность
Вертолёт сел на площадку у старого карьера в начале восьмого. Цветков спустился по трапу, придерживая полы плаща, и на минуту задержался внизу, хотя офицер охраны уже открыл перед ним дверь павильона. Берёзы на склоне пожелтели целыми полосами, сверху вниз, а в низинах ещё лежал туман, и лес из-за этого казался выше и старше, чем был. В Москве осень пока только обещали. Здесь, за хребтом, она уже пришла и не стала спрашивать разрешения.
Лифт до нижних уровней шёл четыре минуты. Цветков знал эту цифру наизусть и всё равно каждый раз смотрел на табло, где сменялись отметки глубины, и каждый раз ловил себя на том, что на шестистах метрах начинает дышать медленнее. Врачи говорили, что это психосоматика и давление здесь ни при чём. Он им верил, но дышал всё равно медленнее.
Переговорная на минус втором уровне в документах значилась под номером четыре. Накануне по приказу Волкова из неё вынесли экран и терминалы, отключили датчики, а заслонки вентиляции закрыли вручную. Цветков видел такое в «Кедре» впервые и понял, что видит не меру предосторожности, а саму повестку.
Волков был уже на месте. Он сидел не во главе стола, а сбоку, у стены, с подстаканником в руке, и рассматривал что-то на потолке. Напротив него директор ФСБ раскладывал перед собой листы из тонкой папки, выравнивая края. Начальник Генштаба стоял у механического термостата и, судя по лицу, пытался понять, в какую сторону его крутить.
— Виктор Сергеевич, — сказал Волков, не поворачивая головы. — Чай на столике, заварка свежая. Мы вас ждали.
— Задержали с вылетом. Туман.
— Туман у нас хороший, — согласился Волков. — Садитесь.
Цветков налил себе чаю и сел так, чтобы видеть всех троих. Это была старая привычка, ещё с первой командировки в Коломбо, когда он, двадцатишестилетний атташе, полтора часа просидел спиной к двери на переговорах, о содержании которых ему потом не рассказали.
Начальник Генштаба оставил термостат в покое и тоже сел. Волков поставил подстаканник на стол.
— Я вас собрал не по операции, — сказал он. — По операции у нас всё идёт, и, как ни странно, по графику. Подробности вы знаете лучше меня. Я хочу поговорить о другом. О том, что будет на следующий день.
— На следующий день, Анатолий Дмитриевич, будет праздник, — сказал начальник Генштаба.
— Это первые сутки. Дальше.
Начальник Генштаба снял очки и протёр их краем платка, хотя они были чистыми. Цветков знал этот жест: генерал тянул время, когда собирался сказать что-то, за что потом не хотел бы отвечать.
— Дальше вот что, — сказал он наконец. — Армия у нас хорошая. Я за неё отвечаю и за каждое слово отвечу. Но давайте честно: последние пятнадцать лет мир пугала не она. Никто не полез в Калининград не потому, что испугался наших подлодок и дивизий. Над каждым штабом на планете раз в девяносто три минуты проходит платформа, и все знали, на чьей она стороне. Никто это вслух не произносил, но все знали.
— На нашей она никогда не была, — заметил директор ФСБ.
— Не была. Но выглядело так, что на нашей, а в нашем деле это почти одно и то же. — Генерал надел очки. — Когда платформ не станет, у нас останутся дивизии, флот и РВСН. Ещё у нас будут несколько человек, которых мы научились делать с их помощью. И больше ничего, что отличало бы нас от остальных. Наша армия будет просто большой армией, а большие армии есть и у других. Китайцы за пятнадцать лет не сидели сложа руки, хотя делали вид, что сидят.
— Сколько у них, по-вашему, займёт перестройка? — спросил Волков.
— Не знаю. Год, если они готовились. Пять, если нет. Я бы на их месте готовился.
— Они готовились, — сказал Цветков.
Все посмотрели на него, и он пожал плечами.
— В июне в Пекине мне предложили чай, который заваривают перед долгой дорогой. Я спросил, кто едет. Сказали, никто. Они всегда так разговаривают, когда считают, что ты всё уже понял.
Волков кивнул и перевёл взгляд на директора ФСБ. Тот выровнял края листов ещё раз, хотя они и так лежали ровно.
— У меня внутреннее, — сказал он. — Капсулы. Последний пакет обновлений пришёл в марте, до Толедо. После Толедо мы ничего не получали и, по понятным причинам, получать не будем. Инженеры говорят, что парк продержится. На вопрос, сколько, отвечают по-разному. Самые честные говорят, что не знают.
— А самые нечестные?
— Самые нечестные говорят, что лет десять, и просят деньги на институт.
Волков усмехнулся, но совсем чуть-чуть.
— Дело не в парке, — продолжил директор ФСБ. — Дело в людях, которые через него прошли. У нас целое поколение, и не только у нас, привыкло, что старость случается с другими. Капсул в мире больше миллиона, и в каждой лежал кто-то, кто что-то решает. На следующий день после победы каждый из этого миллиона узнает, что продления больше не будет, по крайней мере в прежнем виде. И каждый спросит, кто это выключил. Ответ они знают заранее.
— Мы ничего не выключали, — сказал начальник Генштаба. — Мы спасали мир.
— Я и не спорю. Я говорю, что они спросят.
Цветков смотрел на свой чай. Заварка осела на дно, и от этого чай казался темнее, чем был на самом деле. Он заметил, что все трое ждут его, и поднял голову.
— Моя часть самая короткая, — сказал он. — В июне я объехал четыре столицы с папкой. Мне верили по двум причинам: рядом сидел монсеньор Ианни, а наша страница в папке была первой. Человек, который приносит документы против себя, вызывает доверие. Это работает, пока над головой висят платформы и всем страшно. Когда платформ не станет, страх уйдёт, а папка останется. Копии у всех, я сам их раздавал. И первая страница так и останется первой.
— Нас будут судить, — сказал Волков, и это был не вопрос.
— Сначала будут благодарить. Года два, может быть, три. Будут ставить памятники и называть улицы. Потом начнут считать. Палмерстон говорил, что у Англии нет постоянных союзников, есть только постоянные интересы. Он забыл добавить, что постоянные интересы бывают у всех. — Цветков отпил остывшего чаю. — В Лондоне министр назвал нас предателями человечества. Он сделал это для протокола, ему нужно было это сказать, и он это сказал. Через три года он скажет то же самое без протокола. Только к тому времени это будет говорить не он один.
Помолчали. Вентиляция за решёткой тихо гудела, и Цветкову показалось, что заслонка в дальнем углу закрыта не до конца. Он не стал проверять.
— Итак, — сказал Волков. — Военного превосходства у нас не будет. Технологий тоже: то, что не успели расшифровать, придётся расшифровывать самим, а это, Артём Вадимович говорит, двадцать лет в лучшем случае. С капсулами вопрос. Морального положения нет и, честно говоря, никогда не было, просто раньше это не имело значения. Против нас окажется вся планета, и у неё будет для этого и повод, и возможность. Я ничего не упустил?