— Это было бы разумно, — сказал Цветков.
— Разумеется, у моих коллег возникнут вопросы. — Собеседник налил себе чаю. — Пятнадцать лет мы получали от вас технологии постепенно, и мы благодарны. Но в Пекине полагают, что в нынешних обстоятельствах было бы естественно получить всё, что у вас уже есть. Сразу. И долю в орбитальном резерве, соразмерную участию.
Цветков кивнул и ничего не сказал. Он ждал главного.
— И ещё один вопрос, довольно технический. — Заместитель председателя спокойно отпил чай. — Ограничения на обогащение. Мои коллеги считают, что их было бы правильно снять не после осени, а сейчас. И помочь с топливом, пока своё производство не восстановится.
— Сейчас, — повторил Цветков.
— Сейчас вам нужна наша помощь, Виктор Сергеевич. После осени она будет нужна нам. Хотелось бы, чтобы к тому времени у нас было что положить на стол. — Он поставил пиалу. — Ну и, конечно, будущие технологии, если они появятся. Это само собой.
— Само собой, — сказал Цветков.
Оба улыбнулись. О будущих технологиях говорить было необходимо, и оба знали, что ни одной из них не отдаст никто и никому.
— Мы хотели бы получить ответ до конца месяца, — сказал собеседник и, помолчав, добавил негромко: — После победы, Виктор Сергеевич, неизвестно, кто из нас останется за этим столом.
Вечером из посольства Цветков докладывал Волкову по закрытой линии. Волков выслушал до конца, ни разу не перебив, и долго молчал — так долго, что Цветков проверил, не оборвалась ли связь.
— Обогащение сейчас, — сказал наконец Волков.
— Сейчас. Это для них главное, остальное — обёртка.
— А последняя фраза? Дословно.
— «После победы неизвестно, кто из нас останется за этим столом».
Волков снова помолчал.
— Разумно, — сказал он. — Соглашайтесь.
* * *
С французами всё было сложнее, и сложность эта была особого, французского сорта: никто не говорил «нет», но и «да» никак не звучало.
Через Рим, по линии, которую открыл Морозов, Цветкова вывели на апостольского нунция в Париже, пожилого монсеньора, прожившего во Франции тридцать лет. Нунций принял его в резиденции на авеню Президента Вильсона, угостил кальвадосом и полтора часа рассказывал о витражах собора Парижской Богоматери и о том, как трудно в наши дни найти мастеров по свинцовой пайке. На исходе второго часа он отставил рюмку.
— Их министр обороны — человек верующий, — сказал он. — Во Франции это редкость, и это важно. Он будет с вами говорить, потому что я попрошу. Но решать будет не он, а Елисейский дворец, а там верят в две вещи: в технологии и в то, что у Франции должен быть голос. Даже когда ей нечего сказать.
Министр обороны оказался действительно верующим, по воскресеньям ходил к мессе, а в остальные дни недели торговался, как лавочник. Переговоры заняли три недели. Француз требовал того же, что и китайцы, только каждое требование заворачивал в такую формулировку, что Цветкову приходилось перечитывать её дважды. Долю в орбитальном резерве — «с учётом исторического вклада Франции в европейскую космонавтику». Технологии — «в части, касающейся гражданской энергетики и смежных областей», и под смежными областями, как выяснилось на второй неделе, понималось всё. Снятие ограничений на обогащение — «в объёмах, достаточных для поддержания национального суверенитета», и в этой фразе не было ни одного слова, которое хоть что-нибудь ограничивало бы.
Долю в будущих технологиях он вписал в протокол сам, своей рукой, на полях.
— Вы же понимаете, что этот пункт ничего не стоит, — сказал француз, ставя подпись.
— Понимаю, — сказал Цветков. — А вы понимаете, что я понимаю.
— Конечно. Но без него протокол выглядел бы неприлично.
Он закрыл папку, снял очки и некоторое время протирал их, глядя в окно, на серые крыши седьмого округа.
— И всё же, господин министр, мы берём сейчас.
— Понимаю.
— После победы, — сказал француз, — может оказаться, что спрашивать будет не с кого. Или некому.
Он сказал это легко, как дипломатическую любезность, и Цветков так же легко кивнул.
Бразильцы оказались проще всех. Нунций в Бразилиа, молодой энергичный аргентинец, устроил встречу за два дня, в загородном доме, где пахло нагретой землёй и цветущей жакарандой. Генерал бразильских ВВС, широкий, с огромными руками, выслушал Цветкова до конца и рассмеялся.
— Обогащение нам ни к чему, — сказал он. — Мы двадцать лет не можем поднять с Алкантары ничего тяжелее спутника связи, куда нам бомбы. Алкантара ваша. Нам — долю в резерве и кредиты, сейчас и побольше. Ну и будущие технологии, это само собой. — Он подмигнул. — Чтобы было что рассказать внукам.
— Само собой, — сказал Цветков и записал в блокнот сумму кредитов. Подумав, обвёл её дважды.
* * *
Пока Цветков летал между столицами, на востоке страны разворачивали новую позицию, а «Одиссей» готовили к переходу на юг.
В Приморье место выбирали намеренно в стороне от судоверфей и штаба флота, в распадке между сопками. Летом там стояла влажная тяжёлая жара, над головой гудела мошка, и солдаты инженерного батальона работали в накомарниках. Лес здесь был не похож ни на что западнее Урала: кедр и маньчжурский орех в лианах лимонника, — и по ночам в чаще кто-то кричал так, что новобранцы просились спать поближе к прожекторам. Комплексы привозили затемно, по одному, и укрывали маскировочными сетями, так что с дороги, в трёхстах метрах, распадок казался просто распадком.
«Одиссей» восемь лет простоял у причала в Славянке, и ржавчина поднялась по его колоннам выше ватерлинии. За лето платформу привели в порядок, сменили на ней всё, что успело сгнить, и в конце июля буксиры увели её на юг, к экватору, под видом перегона на ремонт. Экипаж набирали из флотских, и никто из них до самого выхода в море не знал, что повезёт на палубе.
С остальных позиций докладывали Майкрофту каждый день. Ванденберг, Кваджалейн и Диего-Гарсию готовили американцы вместе с нашими расчётами, а британский офицер связи на Диего-Гарсии узнал, что у него на острове будут стоять русские изделия, примерно тогда же, когда их выгрузили с первого транспорта. Морской старт Лафайеттов отбуксировали к экватору под видом очередного коммерческого запуска. На Хайнане китайские военные строили позицию невозмутимо и быстро и за шесть недель возвели то, на что в Плесецке ушло бы полгода.
К концу августа все одиннадцать были готовы.
* * *
Волков смотрел на карту в Кедре-3, на одиннадцать белых точек, и считал.
Считать он начал ещё в мае и считал всё лето, по вечерам, на листке бумаги, который держал в ящике стола и никому не показывал. Дороже всего обошёлся уран. Пятнадцать лет никто на планете, кроме Конфедерации, не мог обогатить ни грамма, и этот запрет удерживал мир надёжнее любых договоров; теперь Вашингтон, Пекин и Париж получили право начать снова, а пока своего топлива нет, Москва ещё и одолжит им своё. Остальное по сравнению с этим казалось мелочью: склады с технологиями кузенов, которые пятнадцать лет открывали по капле, теперь открылись целиком, а орбитальный золотой резерв поделили на доли очень шустро. Внизу листка мелким почерком значилась доля в будущих технологиях. Её требовали все, на неё соглашались все, и никто не собирался их давать.
Но дороже всего было то, чего на листке не было. За одно лето мир понял, что с Конфедерацией можно торговаться. Пятнадцать лет все соглашались. Теперь говорили «да, но сейчас».
— Дорого, — сказал Волков вслух.
— Дорого, — согласился Майкрофт с экрана. — Но дешевле, чем я закладывал в мае, примерно на треть. Они торговались хуже, чем могли бы. Торопятся.
— Торопятся, — сказал Волков и сложил листок вчетверо. — Неизвестно, кто останется за столом.
Он произнёс это ровно, без всякого выражения. За лето Цветкову сказали эту фразу трижды, в Пекине, в Париже и в Бразилиа, разными словами и с одним и тем же смыслом: Конфедерация после победы будет уже не та, союзы перетасуются, и неизвестно, кто с кем окажется за одним столом. Волков слышал её в каждом докладе, и каждый раз думал о другом. Он думал о сорока минутах после окна и о списке городов, который ему однажды вежливо и точно продиктовали в симуляции, пока под ногами путался серый комок тепла.