– Проходите. Я подожду. Мне спешить некуда, а вам, видно, важно пройти первой.
Она вспыхнула. Видно было: такого она не ждала. Бездарь должен был побледнеть, забормотать, убежать. Глеб ответил, и её собственное презрение обернулось против неё. Мелочной выглядела уже Эльжбета.
Спутницы притихли и переглянулись. А в её глазах полыхнуло настоящее, оскорблённое бешенство – бешенство того, кто привык повелевать и вдруг получил отпор от того, кто по всем правилам должен был пресмыкаться.
– Ты… – выдохнула она, и красивое лицо исказилось. – Ты, нищая рвань, смеешь мне дерзить? Да ты знаешь, кто я?
– Не знаю.
– Я Эльжбета! – Она задохнулась от ярости. – Да я тебя в порошок сотру! Я сделаю так, что тебя снова вышвырнут отсюда, и в этот раз навсегда! Ты пожалеешь, что родился, бездарь! Запомни моё лицо – это лицо твоей погибели!
– Запомнил, – сказал Глеб. – Красивое лицо. Жаль, злое.
И, не дожидаясь нового взрыва, пошёл прочь.
– Всего доброго, госпожа Эльжбета.
Он уходил, чувствуя спиной её взгляд – жгучий, обещающий. Нажил второго врага за один день. И этот, в отличие от первого, обещал погибель вслух.
Глеб мысленно поморщился: неосторожно. Дразнить сильную и злобную аристократку – наживать беду. Прежний расчёт велел бы смолчать, стерпеть, не отсвечивать.
Только стерпеть он не смог. Сработало что-то давнее, врачебное: всю жизнь он не выносил тех, кто пинает слабого ради забавы.
Видел таких в госпиталях – офицериков, что измывались над ранеными. Презирал холодно и люто. И перед этой смолчать не смог, потому что в ней было то же самое.
– Ладно, – сказал он себе, входя в дешёвое крыло. – Будет враг – будет и враг. Таких уже хватало. Главное – не дать ей способа меня сжить. А способа я не дам.
Он сел на жёсткую койку и подвёл итог первого полного дня. Враг первый – Аскольд, который травит по привычке хищника. Враг второй – Эльжбета, оскорблённая и обещавшая погибель. И один человек, которого стоит понять и, может быть, перетянуть к себе, – Ольга Зорина, судящая сама.
Двое врагов и один загадочный человек. За один день. Он лёг, заложив руки за голову, и прислушался к Зерну. Оно горело ровнее вчерашнего.
Стычки, напряжение, само возвращение в осиное гнездо – всё это питало его Силу, и Глеб чувствовал: грань близка. Ещё одно потрясение, ещё один настоящий рывок через себя – и Пыль станет Камнем. А потрясений, судя по тому, как начинался этот год, ему было обеспечено вдоволь.
Глава 10 Закрытый отдел
Первую неделю Глеб делал то, что умел лучше всего. Смотрел и слушал. Сидел в дальнем ряду, куда сажали нищих и бездарных, не выскакивал и не отвечал, даже когда знал ответ.
Покуда изучаешь обстановку – не светись. Академия была не школой. Она была малым слепком высшего общества, со своими стаями и враждой. А ему нужна была большая игра.
Читал он их так, как обходил когда-то палату: по одному и начиная не с того, кто громче. Громкие редко бывают тяжёлыми. Тяжёлый лежит тихо и не зовёт. Громче всех был Аскольд, и на него смотреть было незачем.
Глеб смотрел на тех, кто рядом. Двое приятелей ходили при первом ученике всегда, и оказались они разные. Один смеялся раньше самой шутки, на полшага впереди. Такой не опасен: у него ничего своего. Второй смеялся после и вполсилы, а глядел при этом по сторонам – проверял, смеются ли прочие.
И руки у него при этом лежали спокойно, а у первого дёргались. Этот считал. И этот однажды уйдёт, когда посчитает, что уйти выгоднее.
– Слыхал? – сказал первый на четвёртый день, в галерее, не понижая голоса. – Наш-то в столицу летом едет.
– Кто?
– Да сам знаешь кто. У него дядя при дворе.
– У всех дядя при дворе, – сказал второй.
– Не у всех такой.
Глеб прошёл мимо и запомнил, что первый говорит громко, а второй в галерее имён не называет вовсе. На пятый день он услышал нужное. Аскольд стоял у окна и говорил приятелям про столицу, роняя громкие имена, как роняют мелочь – небрежно и чтоб слышали.
И одно имя он выговорил иначе. С придыханием. Так говорят не про знакомых. Так говорят про покровителя. Глеб придержал это про себя.
Если род Аскольда ходит под канцлером, как ходил Зунделевич, только повыше рангом, – то первый ученик не просто хлыщ. Это ниточка. Он смотрел и на преподавателей.
Сухой старик в потёртой мантии в зал не глядел вовсе и звал студентов по фамилиям, ни разу не ошибившись. Молодой, что вёл вторым, звал по именам тех, кто побогаче, и по фамилиям тех, кто победнее.
А третий, который вёл счёт часов, при появлении Аскольда переставал говорить и ждал, покуда тот сядет. Это Глеб отметил особо. Не робел. Именно ждал. Так ждут не мальчишку.
За неделю у него сложилась карта. Не карта Академии. Карта того, кто кому обязан. Он проверил её на Ольге, когда та в очередной раз села напротив.
– Спрошу тебя об одном.
– Спрашивай.
– Кто в Академии главный?
Ольга подняла брови.
– Ректор, надо думать.
– А по правде?
– А по правде… – Она подумала. – Аскольд, наверное. За ним род.
– Нет.
– Как это нет?
– Он стоит сбоку. В середине стоит то, чего в этих стенах нет вовсе.
– И что же это?
– Столица. Оттуда идут деньги, места и покровительство. И всякий тут стоит тем ближе к середине, чем короче у него нитка туда.
Ольга помолчала.
– Ты тут полторы недели.
– Полторы.
– И уже разложил всю Академию.
– Не всю. Только кто кому обязан.
– А у тебя самого нитка какая?
– Никакой, – сказал Глеб. – В том и беда.
***
С Ольгой они виделись каждое утро. Оба приходили затемно и, не сговариваясь, делили тишину: он у одного окна, она у другого. Сперва молча. Потом короткими репликами.
– Ты опять первый.
– Ты вторая.
– Я не тороплюсь.
На пятое утро она подошла к его столу сама.
– Хроники третьего века.
– Они.
– Опять древние Печати. – Она села напротив без приглашения. – Ты неделю роешься в том, что первокурснику не нужно и непонятно. Я наблюдаю.
– Я заметил.
– И вот что скажу. Либо ты вправду ищешь, отчего у тебя Зерно не растёт, как говорил. Либо ищешь другое и врёшь мне.
– А ты как думаешь?
– Я пока не решила. – Ольга положила ладонь на его том. – Но мне любопытно достаточно, чтобы спросить прямо. Что ты ищешь, Глеб Калитин?
Момент был опасный. Умна, наблюдательна и поймала его на том, на чём ловят вернее всего, – на постоянстве. Соврать грубо – заметит. И он опять выбрал полуправду. Только приоткрыл больше прежнего.
– Скажу прямее, чем говорил. Я вправду бездарь по здешним меркам, это не ложь. Зерно у меня Пыль.
– Но?
– Но я не верю, что я пустой.
– Отчего?
– Оттого, что пустой чувствует себя иначе. – Он поглядел на неё. – Думаю, во мне есть Сила. Просто не та, какую тут умеют распознавать.
– Не огонь и не лёд.
– Что-то другое, чему в учебниках нет имени. Оттого и ищу в старых хрониках упоминания о редких забытых дарах. О тех, что были и пропали.
– Чтобы понять, не из таких ли ты.
– Именно.
– И это вся правда?
– Не вся, – сказал Глеб. – Есть вещи, которых я не скажу никому, и ты на это не обижайся. Но то, что сказал, – правда.
Ольга слушала, не отрывая тёмных глаз.
– Ты странно врёшь, Калитин.
– Я не вру.
– Вот именно. Ты не врёшь – ты не договариваешь. Врунов я вижу. А недоговаривающих приходится проверять. – Она постучала ногтем по его тому. – В этих хрониках пусто.
– Как пусто?
– Это дозволенные списки. Орден вычистил из них всё про запретное и редкое и оставил парадную шелуху. Тут ты ничего не найдёшь.
– Стало быть, зря сижу.
– Тут – зря. – Она помолчала, будто решаясь. – Но есть закрытый отдел библиотеки.
– Куда первокурсников не пускают.
– Куда первокурсников не пускают. Там старые тома, неразобранные. Их свезли из разорённых родовых библиотек, да руки не дошли разобрать.