– И орденской чистки они не прошли?
– Не прошли.
– Отчего?
– Оттого, что чистят то, что читают, – сказала Ольга. – А это никто не читает лет тридцать.
Глеб помолчал, укладывая.
– А ты откуда знаешь?
– Оттуда, что я там бываю.
– Пускают?
– У моего рода старые права в этой Академии. Доступ туда – одно из немногих, что от этих прав осталось. – Тень едва заметной улыбки. – Зорины обеднели, Калитин, как и твои Калитины. Но кое-какие ключи у нас ещё есть.
Она встала.
– Проведёшь?
– Я не обещаю. Я тебя ещё не решила. Приходи завтра в этот же час, я подумаю.
– Подумай.
– Бездарь, который ищет забытую Силу вместо того, чтобы ныть, заслуживает, может, одного шанса. – Она поглядела сверху. – Одного. Не подведи.
***
А вечером Аскольд показал, где у него тонко. И показал сам. Глеб возвращался через галерею и услышал из-за угла голоса.
– Турнир через месяц. Отборный, первый курс. И мне надо взять первое место, кровь из носу.
– Да возьмёшь.
– Мне не «возьмёшь» надо. Мне надо наверняка. – Аскольд понизил голос. – Отец написал: дядя Острожский будет смотреть списки победителей.
Глеб замер за углом.
– Он приглядывает в столицу способных. Берёт под крыло.
– А Эльжбета? – сказал один из приятелей. – Она тоже метит на первое. Она сильнее многих.
– Эльжбета. – Аскольд фыркнул. – Сильна, да дура спесивая. С ней я договорюсь или столкну лбами с другими.
– А кого опасаться?
– Да некого, в общем. Курс слабый в этот год.
– А Калитин?
Смех.
– Ты серьёзно?
– Да я так.
– Пыль на турнире – это забава для зала, – сказал Аскольд. – Я возьму, и дядя меня заметит. Это решено.
Голоса удалились. Глеб постоял за углом. Дядя Острожский. Родня или столичное дядя, каким зовут старшего в клане, – неважно. Главное подтвердилось. Турнир через месяц. Победителей смотрит сам канцлер. Здесь сходилось всё, ради чего он вернулся. Турнир – это путь к нему.
Напрямую: победитель попадает в поле зрения того, кто убил его отца и мать. Турнир – это верх над Аскольдом и Эльжбетой разом, на глазах всей Академии.
И турнир – это рост: в честных схватках Зерно рвануло бы вверх. Три цели сходились в одной точке. Был только пустяк. Чтобы выиграть турнир одарённых, надо быть одарённым. А он был бездарём с Пылью в груди и одной краденой Печатью, которую и применить-то открыто нельзя.
– Любопытно, – сказал Глеб вслух в пустой галерее. – Очень любопытно.
И пошёл к себе, думая не «возможно ли это», а «как это сделать». Потому что «возможно ли» – вопрос для тех, кто ищет повод отступить.
***
Ольга отперла дверь наутро, как обещала. Только у самой двери остановилась и не спешила поворачивать ключ.
– Один шанс.
– Помню.
– Я тебя веду не из доброты и не потому, что решила тебе верить.
– А почему?
– Потому что мне самой любопытно, что ты найдёшь. – Она помолчала. – И потому что хочу поглядеть, как ты себя поведёшь среди по-настоящему опасных книг.
– Это как?
– Человек виден по тому, как он обращается с тем, что сильнее него.
Она отперла.
– Заходи. И трогай только то, что я разрешу.
Закрытый отдел оказался не залом, а длинной низкой комнатой без окон, заставленной от пола до потолка.
Пахло старой кожей, плесенью и тленом. Так пахнет в подвалах, где давно не открывали окон, и так же пахло в мертвецкой при полевом госпитале, где он провёл больше ночей, чем хотел бы помнить. Ольга зажгла масляную лампу.
– Их никто не разбирал лет тридцать.
– Откуда всё это?
– Свозили, когда роды беднели, гибли и продавали имения. Что было запретное, Орден забрал и сжёг. А остальное свалили тут и забыли.
– И что тут?
– Хроники. Родословные. Дневники. Трактаты по Силе. Старые, настоящие, не вычищенные. – Она подняла лампу. – Если твоя забытая Сила когда-то была, след её может быть здесь.
– Долго искать?
– Долго. Тут нет порядка.
Глеб медленно шёл вдоль стеллажей, ведя пальцем по корешкам. Пальцы сами отмечали, где кожа ссохлась в корку, а где ещё держит: так же они когда-то отмечали, где рубец мягкий, а где затянулся намертво.
Он остановился и потёр глаза. Свет от лампы был жёлтый и низкий, и от него к вечеру начинало ломить над бровью – он знал за собой это с прошлой жизни, с ночных смен под такой же лампой.
– Ты чего замер? – спросила Ольга от стола.
– Считаю, сколько тут.
– Тысяч пять. Может, шесть.
– И всё без порядка.
– Совсем без.
– Тогда так не пойдёт. – Глеб вернулся к столу. – Если искать подряд, я тут состарюсь.
– А как надо?
– Надо сузить. Всякий поиск начинается с того, что отсекаешь лишнее.
– Отсекай.
– Ольга. Родословные тут есть?
– Есть. Вон тот угол. А что?
– Ищу один род. Или несколько.
– Какие?
– Тех, кого извели подчистую. Не обеднели, а именно извели.
Она подняла лампу выше.
– Отчего именно таких?
– Оттого, что забытая Сила, которую я ищу, была опасной. Такой, за которую род могли уничтожить целиком.
– И?
– И значит, искать надо не процветавшие роды, а сгинувшие. Те, чьё имя постарались стереть.
Ольга смотрела на него с тем выражением, которое он уже научился читать.
– А ты не так прост, Калитин.
– Это упрёк?
– Это наблюдение. – Она поставила лампу на стол. – Бездарь, который ищет в родовых книгах не великие роды, а истреблённые, – это не бред отчаявшегося. Это метод.
– Поможешь?
– Помогу.
– Решила верить?
– Не решила. Мне стало интересно. – Она пододвинула к нему стопку. – Я тут бываю одна, и одной скучно. Бери вон ту, я возьму эту.
***
Работали молча, потом короткими фразами, сверяя находки. Краем внимания Глеб замечал, как меняется между ними воздух. До тепла было далеко; возникло рабочее товарищество.
– Странный ты для меня союзник, Калитин, – сказала она в какой-то момент, не отрываясь от книги.
– Чем странный?
– Я наследница рода, пусть и обедневшего. Ты бездарь, которого травит вся Академия. Мне бы держаться от тебя подальше.
– А ты сидишь в пыли.
– А я сижу в пыли и ищу истреблённые роды.
– И почему сидишь?
Ольга подняла на него тёмные глаза.
– Потому что ты единственный в этих стенах, кто говорит со мной как с человеком.
– А остальные?
– А остальные видят во мне род, приданое и связи. Все до одного. Со мной говорят, а смотрят на герб за спиной.
– И давно так?
– Всегда, – сказала она и снова опустила глаза к странице. – А ты спрашиваешь, что я думаю. Род тебе вторичен. Это редко.
– Мне так удобнее.
– Не ври. Тебе так естественно, я вижу разницу. – Она перевернула лист. – Вот я и решила дать тебе шанс.
– Один.
– Один. Не подведи.
Глеб перевернул свой лист. Она впервые встретила того, кто видел в ней человека без расчёта на выгоду. Глеб не играл: перед ним была умная и честная женщина, никакая не ступенька. Может, оттого это и работало.
– Ольга.
– Что?
– Имя – это то, что о тебе думают другие. А кто ты есть – решаешь ты.
– Красиво.
– Это ты сказала. В первый день.
Она подняла голову.
– Я так сказала?
– Слово в слово. Я запомнил.
– Надо же, – проговорила она тихо.
И вернулась к книге, но улыбка на этот раз задержалась чуть дольше.
***
А потом он нашёл. Ветхий том, родовая хроника рода, истреблённого больше века назад. Имя было вымарано чьей-то рукой. Кто-то старался стереть память. Но между строк, в записях о Силе предков, стояла строка, от которой у него похолодело внутри.
«…и был в роду нашем дар, какого страшились и свои, и чужие, – дар Перенимающий, что Силу врага в себя забирал…» Глеб читал жадно и волнения не выдавал.
Ольга сидела рядом, а он двадцать лет учился не менять лица над столом, когда под руками открывается то, чего не ждал. Дышать ровно. Не частить. Не сглатывать. Род владел этим поколениями – редкость, обычно оно вспыхивало и гасло в одном.