Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Они удивятся ещё искреннее. Парни умеют.

Бертье негромко хмыкнул.

— И всё-таки, — сказал Легран. — Между нами тремя. Что там было?

Себастиан подумал. Он мог бы сказать правду — что там был подполковник Папской Жандармерии, который невесть на кого работает, возможно на русских, и что у него, Себастиана, в кармане лежит достаточно, чтобы кардинала казнили. Он подумал, что эти двое — единственные на земле люди, которые не сдали бы его ни при каких обстоятельствах, потому что он их учил. И что именно поэтому им ничего не надо знать.

— Ошибка, — сказал он. — Моя. Я потратил восемь месяцев и деньги на то, что оказалось совпадением.

Легран посмотрел на него очень пристально.

— Вы никогда не ошибались, генерал.

— Мне девяносто один год, Морис, — сказал Себастиан. — Пора начинать.

Они просидели ещё час, и это был хороший час. Говорили о старом — о Шаде, о том, как Бертье вёз через границу аппаратуру в гробу и его чуть не завернули из-за неправильно оформленной справки о смерти. Себастиан искренне посмеялся. Легран рассказал, что его младшая вышла замуж за немца и что немец, к его изумлению, оказался нормальным человеком. Бертье пожаловался на почки, потом на пенсию, потом опять на почки. Ни один из них не спросил про здоровье Себастиана, хотя оба, разумеется, знали.

Каштаны цвели. В какой-то момент Себастиан поймал себя на том, что смотрит вверх, на белые свечи в холодном апрельском свете, и думает, что вот тут, примерно с этого угла, Ренуар писал свой танцевальный зал — и что все, кто тогда сидел за этими столиками, давно умерли, и умерли в свой срок, не заплатив за это десяти миллионов евро.

— Генерал Леклер, — сказал Легран, поднимаясь. — Мы еще увидимся?

— Непременно, — сказал Себастиан.

Они пожали руки. На этот раз он подал руку первым.

Барселона. Три дня спустя.

Келью ему выделили на третьем этаже, окнами во внутренний двор. Восемнадцать квадратных метров, койка, стол, шкаф, распятие над дверью. Он прожил в ней четырнадцать месяцев и не повесил ни одной лишней вещи.

Дюваль и Рено вылетели из Мехико в среду. Оборудование вывезли, точку не консервировали, контакты закрыли обычным порядком. Планшет с мексиканской папкой лежал в сейфе, и папку он не открывал с Парижа. Себастиан сидел за столом и в третий раз за вечер считал. Четыреста двенадцать тысяч на трёх счетах. Два паспорта, оба уже протухшие. Один человек в Роттердаме, который может сделать третий, если жив, — а жив ли он, Себастиан не знал уже полтора года. Восемнадцать дней. Точнее, уже пятнадцать. Он посчитал ещё раз и получил то же самое. В дверь постучали. Стук был вежливый — два коротких удара, пауза, ещё один.

— Открыто.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял Микель, старший медик сектора, шестидесяти с лишним лет, в белом халате поверх сутаны, с планшетом под мышкой и виноватым выражением лица.

— Отец Себастиан. Простите, что так поздно.

— Ничего.

— Я по поводу двадцать девятого. — Брат Микель неловко переступил с ноги на ногу. — Бригада из Толедо подтвердила выезд. Они приедут накануне вечером, аппаратуру развернут в изоляторе на первом этаже.

— Хорошо.

— И я хотел попросить вас начать готовиться. Там довольно строгий протокол: за семьдесят два часа отменяется всё, что вы принимаете, кроме жизненно необходимого. За сутки — никакой еды, только вода. — Он посмотрел в планшет. — И, отец Себастиан, я вас очень прошу на этот раз не переносить. Я понимаю, что это неприятно, и я понимаю почему. Но у меня в карте стоит ваш диагноз, и если с вами что-то случится, и выяснится, что я вас ни разу не посмотрел за полгода…

Он выразительно замолчал. Себастиан улыбнулся ему.

— Брат Микель, не переживайте. Я буду готов.

Медик заметно повеселел.

— Спасибо, отец Себастиан. Я оставлю вам список у секретаря. Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Дверь закрылась. Себастиан посидел ещё минуту, потом встал, подошёл к окну и открыл его. Со двора пахло апельсинами и морем.

Глава 9. Мальчик вырос.

Екатеринбург, профильный центр. Бокс 4.

Мальчика звали Тео. Ему было девять лет и четыре месяца, он приехал из Сурабаи, вернулся в марте и с тех пор жил в интернате при центре. Он любил собирать конструктор, плохо ел и не помнил совершенно ничего. Сати проверила фиксацию датчиков на висках, посмотрела на дыхание и кивнула.

— Спит.

Анна сидела за пультом, не снимая перчаток. Свет в боксе она с самого начала держала приглушённым — не ради процедуры, а потому что так было легче смотреть.

— Указатель?

— Есть. — Сати развернула к себе панель. — Четыреста сорок бит, целость сто процентов. Оно там, где мы его положили.

— Актуализируй.

Сати помедлила полсекунды, потом ввела последовательность. Сначала не было ничего. Потом появился звук — низкий, ровный, не похожий на гул машины: так звучит очень большая масса воды, если слушать её сквозь стену. И свет. Он пришёл не сверху и не сбоку. Он был везде сразу, и он был живой: холодное бело-синее сияние, которое медленно перекатывалось волнами, то усиливаясь, то угасая, как будто дышало. Изображение плыло, восстановление прошло не идеально — края расплывались, цвета текли друг в друга, и там, где мальчик моргал, на секунду оставалась чернота с рваным контуром.

Анна наклонилась ближе к экрану. Коридор. Стены не были похожи на стены. Они были прозрачными и толстыми — очень толстыми, свет уходил в них вглубь и там терялся, — и за ними была вода. Тёмная, почти чёрная, и в этой темноте что-то светилось: цепочки огней, уходящие вниз и вбок, дрожащие полосы, медленные пятна, которые проплывали и гасли. Пол был тёплый. Это было видно по тому, как мальчик шёл — босиком, осторожно ставя ступни. Он был не один. Впереди шли ещё дети, много, по двое, и Сати машинально начала считать и сбилась на тридцати, потому что изображение поплыло. Их вели.

Взрослые — люди, обычные люди в светлом, — шли по бокам и не касались никого. Один из них обернулся. Лицо было спокойное, доброжелательное, и он что-то сказал.

Звук дошёл искажённым. Слова разобрать не удалось. Интонация была такая, какой говорят с детьми в поликлинике.

Зал. Он был огромный и круглый, и потолка у него не было — вместо потолка была вода, отделённая всё тем же прозрачным стеклом, и там, наверху, свет собирался в медленные спирали.

Мальчик задрал голову. Изображение дёрнулось, размазалось и на секунду стало почти белым. Дети стояли по одному, на расстоянии вытянутой руки, и ждали. Никто не плакал. Один мальчик впереди почёсывал локоть. Свет пульсировал — медленно, в ритме, от которого у Сати заныло где-то между глаз, и она поняла, что это не помеха записи. Это было там. Очередь двигалась. Когда подошла его очередь, кто-то из взрослых мягко тронул его за плечо и направил вперёд, к возвышению в центре. На возвышении ничего не было. Просто круг чуть светлее пола. Мальчик встал в круг. И тогда со стороны прозрачной стены к нему подошло. Изображение здесь искажалось сильнее всего. Сати потом пересматривала этот фрагмент двести раз и так и не смогла собрать его во что-то целое. Оно было очень большое. Оно было за стеной и одновременно как будто рядом — стена искажала, увеличивала, растягивала. Оно было бледное, полупрозрачное и слабо светилось изнутри, неровно, пятнами, и пятна перемещались. Оно было в несколько раз выше человека. Оно двигалось не как животное. У него не было направления «вперёд» — оно просто переместилось, разворачиваясь и складываясь, и то, что Сати сначала приняла за складки, оказалось не складками.

— Господи, — сказала Анна.

Свет усилился. Он шёл теперь отовсюду и стал почти невыносимым — запись пошла белыми пятнами, контуры потерялись, остался только звук. И в этом свете что-то произошло с мальчиком, потому что он вдруг резко повернул голову вбок. Изображение дёрнулось. Он смотрел на соседний круг. Там стояла девочка — чуть постарше, темноволосая, в такой же светлой рубашке, на голове её были щупальца ментоскопа. Сати увидела её полсекунды, не больше, и запомнила навсегда, потому что девочка в этот момент засмеялась.

1137
{"b":"982732","o":1}