– Разбирай, – сказал он. – Только гляди, панна, не всякую гниль полезно расковырять. Иная так устроена, что копнёшь – и сама заразишься. Я тебе это как лекарь говорю, без зла.
Она рассмеялась – коротко, низко, довольно.
– Ну, теперь узнаю, – сказала она. – Лёд с зубами. – И, наклонившись, обдав его холодным цветочным духом, добавила совсем тихо, одному ему: – Свидимся, Калитин. Я нынче в столице надолго и по большому делу, и дело моё, сдаётся мне, ещё пересечётся с твоим. А покуда – держись. За тобой тут глядят с четырёх сторон, я насчитала, и все недобро. Дивлюсь, как ты ещё дышишь. – Она выпрямилась, снова громкая, снова светская. – Прощай, лекарь. Пользуй живых, мёртвых уж не воротишь.
И отошла – через всю палату, ловя на себя взгляды, унося своё белое лицо, как несут обнажённый клинок, напоказ.
Глеб перевёл дух. Стычка вышла короткой, а вымотала хуже иного часа у постели. И проиграл он в ней то, чего берёгся пуще всякой тайны, – незаметность. За спиной уже сопел Гриша, и по тому, как соглядатай глядел теперь на своего лекаря – по-новому, с проснувшимся тупым интересом, – Глеб понял, о чём ходок узнает к утру. Не о том, что костоправ есть Калитин: это Жильцов знал и так. О том, что за этим костоправом зачем-то ходит громкая панна при силе и деньгах, зовёт по имени, поминает старое, тянется. И ходок, услыхав, задумается о простом: с чего это списанному лекарю оказывать честь таким, как она. А задумается – станет глядеть вдвое зорче. Ещё одна ниточка, которой Глеб не вил, а расплата по ней – ему.
«Попался, – подумал он устало. – Не на хитрости врага. На бабьей забаве. И заплачу за неё, как плачу за всё».
Он двинулся вдоль стены прочь, к дверям, где было прохладнее и меньше глаз, и у самого выхода в тёмные сени наткнулся на Демьяна.
Одного взгляда хватило, чтоб у Глеба внутри всё оборвалось и лекарь в нём разом задавил всё прочее – и панну, и кольцо, и бумагу. Демьян стоял, вцепившись в косяк, и его качало. Лицо серое, мокрое, губы с синевой, дышал часто и мелко, а поднял глаза – в них плавала лихорадочная муть. Не «жар пришёл», как утром. Хуже. Так выглядит человек, у которого зараза ушла в кровь и тело сдаёт разом, по всем швам. А у этого человека нет селезёнки, и держать эту заразу ему нечем.
Глеб не стал ни спрашивать, ни слушать. Он подхватил оседающего солдата под мышки, тяжёлого, горячего, и повёл, почти понёс его в тёмные пустые сени, прочь от чужих глаз, и там опустил на лавку, рванул ворот, лёг пальцами на жилу. Жила частила бешено, с провалами, нитяная. Плохо. Совсем плохо.
– Молчи, – сказал он, задирая на нём рубаху, ища в боку старый шов. – Ничего не говори. Лежи.
– Барин… – Демьян мотнул головой, поймал его за запястье, и хватка была ещё сильная, солдатская. – Слушай. Некому больше сказать. Северцевский к калитке приходил, я один к нему выходил… Лука.
– После Лука. Лежи. – Глеб надавил на бок. Под ребром было горячо и туго, но шов держался, гноя изнутри не было: зараза пришла не из раны, а с застуженной на морозе кровью, и разлилась по всему, куда её и пустило пустое, беззащитное нутро. Не вскрывать. Сбивать жар, поить, греть, гнать заразу вон – а средства против неё нет ни у него, ни во всём веке, и он это знал, и от знания темнело в глазах. – Сиделку сюда, любую, живо! – крикнул он в сени. – Воды горячей, уксусу!
– Дай сказать, и слягу. – Демьян не отпускал запястья, и в мутных глазах его стояло одно упрямство. – Не дашь – помру с этим на языке, а тебе надо. Луки нет, барин. Северцевские пришли к заводи – а там уж всё кончено, до них. Сторожка сожжена, лодка сожжена, прорубь свежая, снег в бурой крови. Не они это, барин, – пришли на готовое, на пепелище. Кто-то Луку прибрал раньше их. С того конца нитку обрубили, раньше, чем ты за неё потянул. – Он выговорил это всё и обмяк, будто держался только на этих словах, и Глеб подхватил его, укладывая, и в первый раз за месяц не думал ни о кольце, ни о заводи, ни о том, что нитка к врагу оборвана. Думал только о том, что под руками у него оседает его последний якорь, горячий, беспамятный, и что спасать его нечем.
Глава 19 На нитке
Демьяна снесли в дальнюю каморку при поварне, где грела печная стена и куда не совались похоронные гости. Глеб уложил его на лавку, содрал рубаху совсем и первым делом сделал то, чего не мог сделать в толчее сеней, – прочёл тело целиком, при свете сальной свечи, руками и ухом, как читал сотни тел до этого.
Прочитанное было плохо. Хуже, чем он боялся у дверей.
Жар не просто держался – он гнал вверх, и тело под ладонями было сухое, горячее, злое. Глеб приложил ухо к груди, к спине, простукал коротким согнутым пальцем ребро за ребром, слева, справа, вслушиваясь в отзвук. Слева грудь отзывалась гулко, живым пустым звуком. А справа, книзу, под лопаткой, звук умирал. Там, где в здоровой груди воздух, у Демьяна стояла глухая тупая тьма, и когда Глеб надавил меж нижними рёбрами, солдат, беспамятный, застонал и дёрнулся.
Вот оно. Не просто застуженная кровь. Застуженная кровь была третьего дня, а нынче она свернулась в дело: тот кашель, что Демьян таскал от самого мороза, спустился в грудь, и в правом боку, в мешке вокруг лёгкого, набирался гной. Он копился там, давил, грел, и отравлял кровь, и у человека со здоровой селезёнкой тело ещё поборолось бы, отгородилось, а у Демьяна отгораживать было нечем. Гной жёг его изнутри и гнал к утру в яму, и ни ивовая кора, ни уксус, ни горячее питьё против этого не стоили ничего. Против этого стоило одно.
Выпустить.
Глеб выпрямился, отёр лоб. В другой раз, в другом месте, при свете, при чистом инструменте, при трезвых руках он взялся бы за это без страха – вскрыть меж рёбрами, дать гною выход, разгрузить грудь: старая работа, он делал её на двух войнах не по разу. Но сейчас у него были свеча, кривая каморка, свои руки, что плясали от трёх суток без сна, и человек на лавке, которого он не имел права потерять и оттого боялся резать вдвое. Промахнёшься меж рёбрами вверх – жила, вниз – проткнёшь лёгкое, и вместо спасения даёшь смерть быстрее болезни.
– Свечей, – сказал он сиделке, что топталась у двери. – Ещё три, и держи крепко. Воды, что кипит, неси. И перо гусиное сыщи, целое, да пошире. Живо.
Баба перекрестилась на страшное и убежала. Гриша сунулся было в дверь – глянуть, чем это лекарь занят в глухой каморке, – но, увидев голого, серого, беспамятного солдата и кровь ещё не пролитую, а лишь готовые ланцеты, липким любопытством своим подавился и отступил на порог: похоже, соглядатаю, приставленному стеречь, а не смотреть, как режут, сделалось нехорошо. Пусть стоит. Тут таиться было не от чего. Тут была честная лекарская работа, страшная только на вид.
Глеб прокалил ланцет на свече, до синевы, обжёг заодно и пальцы, не почувствовав. Обмыл кипятком перо, срезал у него косой конец – вышла трубка, грубая, но полая, чтоб вставить в разрез и дать гною течь наружу, а не назад. Уложил Демьяна на здоровый бок, нащупал то место, где звук умирал, отсчитал рёбра. Меж шестым и седьмым, по верхнему краю нижнего ребра, где не идёт жила. Туда.
И тут руки его подвели.
Не от страха – от усталости. Пальцы, что весь месяц держали чужие жилы твёрдо, нынче, на исходе третьих суток без сна, дрогнули над Демьяновым боком мелкой предательской дрожью, и Глеб с холодной ясностью понял, что такой рукой он ляжет мимо. На волос мимо – и вместо мешка с гноем вскроет лёгкое.
Он замер, зажав ланцет, приказывая кисти встать. Кисть не слушалась.
И в этой заминке, как всегда, когда Глеб слабел, поднялся холодный.
Он поднялся не рывком – он поднялся знанием. По языку прошла знакомая стылая медь, замедлился, качнулся Глебов пульс, и в руку, в дрожащую предательскую кисть, потекла чужая твёрдость – та самая мертвецкая твёрдость Гаврилы, что всю жизнь знала человеческое тело не хуже лекаря, только с другого конца. «Не там, – сказал холодный без слов, стыло, деловито, будто и не было меж ними вражды. – Выше на палец. По кости веди, по верхнему краю, там пусто. Я эту щель знаю. Я в неё нож клал, когда надо было тихо и наверняка. Дай руку, покажу. Тебе спасти – мне всё едино, а рука у меня не пляшет».