За столом на мгновение стало тихо.
— Господь, в неизречённой милости своей, — продолжил Урбан, — судя по всему, счёл нужным забрать главный козырь у схи... — он сам запнулся, — наших дорогих друзей, ровно в тот момент, когда он был им нужнее всего. У нас появился хоть какой-то шанс не остаться вторыми всюду.
Он повернулся к дальнему концу стола.
— Кардинал Риккарди. Любые счета, любые запросы кардиналов Конти и Мораэса вы будете исполнять как подписанные мною лично. Никаких комитетов, никаких коллективных согласований и обсуждений. Всё, что нужно, — сразу.
Риккарди кивнул.
— Ну что, братья во Христе, — сказал Урбан, поднимаясь, с сухой, невесёлой усмешкой. — Похоже, что перед Римским Престолом замаячила реальная возможность...
Он оборвал фразу на середине, побоявшись сглазить, и никто в комнате не позволил себе улыбнуться, хотя, кажется, все в эту секунду подумали об одном: если уж сам Папа Римский боится закончить фразу, дело и правда серьёзное.
* * *
Дверь за ними закрылась, и метров через десять коридора, за поворотом, что-то в осанке всех четверых уловимо изменилось — плечи расправились чуть меньше, взгляды стали приземлённее.
— Кардинал Риккарди, — сказал Лопес, понизив голос ровно настолько, чтобы это ещё звучало доверительно, а не заговорщически, — раз уж Его Святейшество выразился так недвусмысленно насчёт «любых запросов»...
— Я помню формулировку, Антонио, — суховато ответил Риккарди, не замедляя шага.
— Просто у вас второй месяц висит смета на ремонт кровли моей резиденции в Саламанке. Дожди, знаете ли, не спрашивают, что на дворе за кризис.
Мораэс издал короткий, невесёлый смешок.
— Кровля, — повторил он. — Мы только что обсуждали атаку на последний осколок внеземной цивилизации. А выходим в коридор — и обсуждаем кровлю.
— Кардинал Мораэс, — не оборачиваясь, сказал Риккарди, — за тридцать лет в этой должности я усвоил одну вещь твёрже любого догмата: не бывает бюджета настолько срочного и настолько секретного, чтобы в него не влезла чья-нибудь кровля. Вопрос лишь в том, успеет ли она проскочить строкой раньше, чем подписант решит вдруг вчитаться в перечень статей.
— И, как обычно, успевает, — заметил Лопес без особого выражения, разворачивая на ходу папку, в которой список подобных строк был подготовлен заранее, ещё до аудиенции.
— Как обычно успевает, — согласился Риккарди, забирая у него папку одним привычным движением. — Люди, кардинал, устроены одинаково — что до Контакта, что после. Меняются декорации. Кровли остаются.
Глава 15. Пат
Глава 15. Пат
Подмосковье. Дача. Вечер.
Снег шёл третий день подряд — мелкий, сухой, ложился на еловые лапы и не таял. Страна тридцатый день жила в трауре, и не в символическом смысле, когда флаги приспускают на день, а назавтра все лично непричастные уже забывают: отменили все концерты и трансляции, центральные каналы на неопределённый срок оставили только для сводок, и по всем городам, до которых ещё доходила связь, в полдень выла сирена — минута молчания, которую никто не отменял, потому что точную цифру погибших не мог назвать никто, и пока её называли приблизительно, минута продолжалась.
Волков сидел у окна спиной к комнате, и Морозов, войдя, поначалу его не узнал: человек у окна ужался внутри собственного пиджака. Он не постарел — после Контакта это слово вообще потеряло смысл, — но осунулся так, как осунулся бы живой человек, если бы под кожей у него вдруг стало меньше, чем должно быть. Щёки ввалились, кисти рук, лежавшие на подлокотниках, казались чуть длиннее, чем Морозов помнил, и во всём этом было что-то, что не объяснялось одной только цифрой погибших — цифра давила на всех одинаково, а тут была ещё какая-то отдельная, персональная тяжесть, которую Волков явно не собирался ни с кем делить.
Свет он не включал. На стене, где раньше громадный экран показывал виды Екатеринбурга, теперь было пусто: экран он велел убрать ещё в первую неделю, не объясняя зачем, но все и так поняли.
— Ну что там Владислав Дмитриевич? — спросил он, не оборачиваясь, тем ровным, обыденным тоном, каким спрашивают о человеке, чьё существование давно перевели в разряд рутинных сводок.
Морозов помолчал на секунду дольше, чем следовало, — и этой секунды Волкову хватило.
— Анатолий Дмитриевич…
— Говорите, как есть, Артём Вадимович. Я слышу ваш голос много лет, вы не умеете врать интонацией, даже когда очень стараетесь.
Морозов мрачно посмотрел на свои руки, не зная, куда их девать.
— В Новосибирске. Жив, здоров, работает, возится с внуками. Всё так же ничего не помнит. И не хочет вспоминать — это видно. Доктор Венда, разумеется, гений, но то, что она так походя делает с людьми…
В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном идёт снег.
— Походя, — повторил Волков, пробуя слово на вкус. — Раньше, Артём Вадимович, для того чтобы стереть человеку год жизни, нужен был как минимум инсульт или хорошая контузия — и то без гарантий. Теперь — рабочий день специалиста и подпись в акте о добровольном согласии, который человек подписывает уже после процедуры. — Он невесело усмехнулся. — Мы называем это милосердием. Может, оно и есть милосердие. Раньше Владу бы устроили просто хороший, качественный несчастный случай.
Он помолчал ещё и вдруг вытащил сигареты. Морозов едва смог скрыть удивление — Волков слыл непримиримым противником курения, и даже Кравцов, который курил свои ужасающие сигареты при Папе Римском и вообще при ком хотел, не смог продавить Анатолия Дмитриевича. Волков раскурил сигарету, и по комнате поплыл отвратительный запах — это были сигареты Кравцова.
— Мерзость, — с чувством сказал Волков и снова затянулся. — Артём Вадимович, что там с архивами по Энцеладу? Майкрофт всё так же молчит?
— Расшифрованы, — сказал Морозов. — Полностью. Майкрофт по-прежнему не выходит на связь сам — ни докладов, ни инициативы, — но на прямые запросы отвечает: либо исполняет, либо объясняет, почему не может. Так что да, Анатолий Дмитриевич, — архивы расшифрованы. Целиком.
Волков резко повернулся от окна.
— Артём, не тяни кота за... хвост. — Он не улыбнулся. — Чем они нам ещё могут угрожать?
Морозов позволил себе улыбку — почти победную, какая бывает у человека, слишком долго носившего плохие новости и наконец получившего право произнести хорошую.
— Ничем, Анатолий Дмитриевич. Прямо сейчас и в обозримом будущем — ничем.
Волков замер у окна.
— Поясни.
— Ничем, — повторил Морозов, и на этот раз в его голосе прорезалось удовольствие. — Они блефовали, от и до. Двадцать четыре платформы — это и был весь их серьёзный боевой флот. Целиком. Всё, что сверх этого, — либо бутафория, либо хлам, который даже сомалийские джентльмены удачи флотом назвать постеснялись бы.
Волков медленно отошёл от окна, снова взял сигарету — вторую за вечер, что само по себе было ещё одним поводом для удивления Морозова, — и закурил, не садясь.
— Бутафория, — повторил он. — В каком смысле?
— Помните, Анатолий Дмитриевич, сам первый контакт? «Союз Советских Коммунистических Республик», серп и молот на панелях челнока, «мы ваши родственники из параллельного мира»?
— Помню. Столько лет прошло, а до сих пор неохота вспоминать, насколько ловко нас тогда обдурили.
— Так вот. Это была не разовая уловка ради одной встречи. Это был стиль работы. У них есть — вернее, были — суда, построенные исключительно для представления. Для театра. Ни одного орудия, ни одной серьёзной энергетической установки, зато интерьер, символика, всё, что нужно, чтобы конкретный вид на конкретной планете поверил в конкретную легенду. С нами это была легенда про коммунизм. По архивам, с другими видами, которые им попадались раньше, легенды были другие — но принцип тот же: один убедительный жест, и вид сдаётся сам, без единого выстрела.
Волков прошёлся по кабинету — три шага туда, три обратно; забытая сигарета дымилась у него в пальцах.