— А иные суда?
— Мелкие и маломощные, мы бы назвали их курьерскими. По архивным спецификациям — грузоподъёмность в пересчёте на боевую отрицательная, Анатолий Дмитриевич. То есть буквально: конструктивно в них не помещается ни один известный нам класс спецбоеприпасов, даже самый компактный. Разве что ранцевые бомбы на пять килотонн… Это разведка, связь, эвакуация персонала. Но не оружие.
— А добывающие станции? Обслуживающие корабли? У них же должно быть какое-то количество тяжёлого флота — иначе на чём они топливо возят, руду, что там у них ещё…
— Есть, и довольно много. По расшифрованным данным — счёт на многие сотни единиц в облаке Оорта. Но это гражданский, промышленный тоннаж, ни одна из этих единиц никогда не проектировалась как боевая, и, что важнее, — Морозов сделал паузу, — переоборудовать их не так просто, как кажется.
— Почему?
— Потому что они разучились строить, Анатолий Дмитриевич. Буквально. Семь тысяч лет — это из их же собственных архивов — они существуют как доминирующий вид в известной им части космоса и ни разу за это время не встретили серьёзного сопротивления. Все предыдущие... — Морозов замялся, подбирая слово, — виды, с которыми они контактировали, сдавались после первой демонстрации. Значит, незачем было держать верфи, конструкторские школы, ремонтные бригады, способные строить или чинить что-то крупнее курьерского катера в открытом космосе. Всё, что нужно было им для устрашения, они уже построили тысячи лет назад — и с тех пор просто эксплуатировали то, что есть, латая дыры на коленке… то есть щупальце... извините. У них потеряны компетенции, Анатолий Дмитриевич, и фатально.
Волков остановился напротив стола и какое-то время молчал, глядя не на Морозова, а куда-то сквозь него.
— То есть они пугали весь известный им космос двадцатью четырьмя крупными кораблями семь тысяч лет подряд, а построить заново хотя бы один не могут?
— По нашим оценкам — не могут. По крайней мере быстро. Годы, Анатолий Дмитриевич. Возможно, десятилетия. У них есть сырьё, есть энергия, но нет ни обученного персонала, ни отработанной технологии, которая позволила бы превратить рудовоз в боевой корабль. Это не гайку в другое место прикрутить. Это заново изобрести целую военно-промышленную школу, которую они за ненадобностью потеряли ещё до того, как мы придумали письменность.
— А если они просто уйдут?
— Могут, — сказал Морозов. — Ковчеги у них есть, это тоже из архива. Несколько огромных транспортов подо льдом Энцелада, на них они сюда и пришли. Для перелёта между звёздами они годятся, для войны нет. Если моллюски решат сняться с места, остановить их нам нечем. — Он помолчал. — По-моему, это было бы лучшее, что с нами может случиться.
— А мы?
— А мы, — сказал Морозов, — пока не можем дотянуться до Энцелада. Совсем. Ни одна из известных нам технологий не даёт достаточной дальности и скорости, чтобы отправить туда что-либо боеспособное и не потратить на дорогу столько лет, что смысл теряется. У нас есть трофейные образцы, есть частичное понимание принципов их движителей — но воспроизвести это в масштабе, достаточном для межпланетного удара, мы не можем. И это не единственная проблема. Вся техника, которую мы у них добыли или выторговали за эти годы, — вся, Анатолий Дмитриевич, — держалась не на нашем понимании, как это работает, а на кодах авторизации, которые раз в квартал приходили с платформ. Помните, Слуцкер тогда прямо сказал — «квартальные обновления управляющих пакетов не будут переданы»? Мы посчитали, что это касается капсул. Оказалось — технический приговор. Платформ больше нет, коды обновлять некому, и всё, что мы годами возили себе домой как образцы, разом превратилось в кирпич. Все их челноки, что у нас были, — бесполезны. Стоят теперь как памятники самим себе.
Волков поморщился, отложил сигарету в пепельницу и решительно шагнул к окну, чтобы распахнуть его, — в комнату тут же ворвался ледяной, режущий порыв ветра вместе с редкими снежинками, и Морозов невольно поёжился, хотя сам Волков, кажется, холода даже не заметил.
— Воняет ну совершенно невыносимо, — проворчал он с презрением к логике, обмахивая рукой воздух перед собой. — Ладно. — Он вернулся к столу, оставив окно приоткрытым. — Продолжайте, Артём Вадимович.
— И вот тут ещё одна неприятность, Анатолий Дмитриевич: Майкрофт сейчас совершенно не проявляет инициативы. Если я ставлю ему чёткую, узкую задачу — он её либо решает, либо честно говорит, что не может. А вот когда я пытаюсь сформулировать что-то вроде «разберись, что из этого хлама вообще на что годится» — он не опознаёт задачу. Буквально: возвращает запрос с пометкой «недостаточно определено для выполнения». Раньше он бы сам это переформулировал и предложил варианты на выбор. Сейчас — нет. Пока, во всяком случае, так.
Волков наконец сел — впервые за весь разговор, — и что-то в том, как он опустился в кресло, заставило Морозова подумать, что человеку напротив физически стало легче: с плеч сняли один из нескольких мешков с кирпичами, о которых Волков никогда не говорил вслух.
— Пат, — сказал Волков.
— Именно так, — согласился Морозов.
— Как мы можем быть уверены, Артём Вадимович, что это не дезинформация? Что нам не подсунули ровно то, что мы хотели услышать, ровно в тот момент, когда мы больше всего хотели это услышать?
Морозов кивнул — вопрос был предсказуем, и ответ у него был готов заранее.
— Мне тоже показалось именно так, Анатолий Дмитриевич. Мы с научниками сели, покумекали, что вообще можно проверить, и прогнали через Майкрофта три отдельных запроса — каждый узкий, конкретный, чтобы он точно смог его исполнить, а не размышлять за нас. Вот что вышло. Первое: объём. Миллионы файлов, перекрёстные ссылки, инженерные допуски, производственные журналы за столетия — мы попросили его просто оценить трудоёмкость фабрикации такого массива, внутренне непротиворечивого, специально под нас, за то время, что у них было между обнаружением угрозы и потерей платформ. Ответ — физически невозможно, даже для них, при любом разумном допущении об их ресурсах. Второе: сверка. Мы дали ему задачу сопоставить архивные данные с трофейным железом — не с документами, а с реальным металлом. Металлургия, компоновка внутренних объёмов — всё сошлось с тем, что архивы описывают как гражданский, а не военный профиль большей части флота.
Волков молча поднялся, подошёл к небольшому столику у стены, где давно остывал чайник, и налил две чашки — себе и Морозову, — не спрашивая, хочет тот чаю или нет. Морозов чай не любил и не пил уже лет двадцать, предпочитая кофе в любое время суток, но принял чашку обеими руками и кивнул в знак благодарности: отказать президенту Конфедерации показалось ему бестактным.
— А вот третье мы уже сами сообразили, без Майкрофта, — продолжил Морозов, обхватив пальцами тёплую чашку, но не отпивая, — тут дело не в вычислениях. Если бы это была деза, рассчитанная на то, чтобы усыпить нашу бдительность, они бы рисовали себя сильнее, чем есть, чтобы мы боялись и не лезли. А тут ровно наоборот — нам показали собственную смертельную слабость. Ни один нормальный штаб дезинформации так не работает.
Волков сел обратно, затушил окурок и тут же, не глядя, взял следующую сигарету из пачки.
— Хороший довод, — сказал он. — Мне не нравится, что мне приходится доверять логике машины больше, чем собственной паранойе, но довод хороший.
В дверь постучали — коротко, сухо, — и вошёл порученец с планшетом, не дожидаясь ответа: в такие недели это давно перестало считаться нарушением протокола.
— Анатолий Дмитриевич, простите, ещё одно. Министр обороны подал рапорт об отставке. Через аппарат — сам, лично, к вам сейчас идти не решился.
Волков взял планшет, не вставая, размашисто расписался и вернул, даже не дочитав до конца.
— Отказать, — сказал он и тут же, уже поворачиваясь обратно к Морозову, добавил себе под нос, но достаточно громко, чтобы порученец услышал: — Ишь, все спрыгнуть норовят, как до работы дошло.