Сорок шагов.
Подвода шла шагом. Однорукий ехал обочь, чуть отстав, и глядел на пост, и по тому, как он глядел, Таисья поняла, что он всё-таки боится, и от этого ей стало легче: боится – значит, услышит.
Восемьдесят шагов.
От костра на развилке поднялся один из серых и лениво пошёл к дороге, вытирая руки о полы.
Сто.
Она вышла на большак впереди подводы, шагах в тридцати, и не стала ни махать, ни становиться поперёк.
Она нагнулась, будто подбирая что-то с земли, и, распрямляясь, сказала громко и весело, как кричат через улицу знакомому, которого не видели с зимы:
– Кузьма! Кузьма, ты, что ли?
Однорукий вздрогнул всем телом.
Он повернул голову, и Таисья увидела его лицо: не узнавание на нём было, а тот пустой ужас, какой бывает у человека, которого окликнули по имени там, где имени у него нет.
Она пошла к нему, разводя руками, и заговорила прежде, чем он успел открыть рот.
– Господи, а я гляжу – ты или не ты! Второй год не видались! Тётка Степанида, гляжу, говорит – однорукий поехал, а я ей: да мало ли одноруких. – Она уже подошла и взяла его коня под уздцы, как берут коня у своих. – Ты чего такой? Не признал?
– Признал, – выговорил Кузьма.
Врать он и вправду не умел.
На облучке человек в мирском кафтане повернулся к ним, и Таисья, не переставая тараторить, глянула на него один раз и всё про него поняла: немолодой, сухой, и глядит не на неё, а на её руки и на то, как далеко от неё пост.
Он понял её быстрее, чем она его.
– Твоя родня, что ли? – спросил он Кузьму скучно.
– Землячка, – сказала Таисья за него. – Мы с им из-под одного барина. Он у меня, отец, ещё вот с таких годов, я ему сопли утирала.
– Оно и видно, – сказал человек на облучке.
От развилки к ним уже шёл серый, тот самый, что поднялся от костра. Шёл он не спеша, но шёл.
Таисья держала коня под уздцы и стрекотала.
Она говорила про то, что тётка Степанида плоха, что козы не доены, что у неё палец гноился и она его разрезала, что двор ихний за погостом, самый крайний, и заезжать к нему надо не через выгон, а задворками, потому что через выгон грязно, а задворками сухо и как раз к сараю, у которого ворота на две стороны, и сарай стоит пустой, потому что косить некому.
Кузьма глядел на неё сверху и не понимал ничего.
Человек на облучке понял всё.
– За погостом, крайний, задворками, – повторил он лениво, будто ему надоела бабья болтовня. – Не заедем, милая. Нам к ночи в Сухово надо.
– Ну и бог с тобой, – сказала Таисья.
Серый подошёл.
– Стой. Чьи?
– Орденская перевозка, – сказал человек на облучке и полез за пазуху, не дожидаясь. – А ты, служивый, чего у меня коня под уздцы держат позволяешь? Тут у вас на посту всякий подходи и хватай?
Серый сбился.
– Я не...
– Ты не. Я вижу, что ты не. – Он сунул ему бумагу перед носом, держа с руки. – Читай. И бабу отгони, я её три версты слушаю.
Серый поглядел в бумагу, потом на Таисью.
– Тебе чего тут?
– Землячка я ихняя, – сказала Таисья и, не дожидаясь, чтоб отгоняли, отпустила повод и попятилась. – Иду и иду, что ж я, спросить не могу.
– Иди отсюда.
Она пошла.
Она шла по обочине, не оглядываясь, и слышала за спиной, как серый спрашивает про число людей, как человек на облучке отвечает ему коротко и недовольно, как называет своё имя и чин, требуя записать, и как серый, наоборот, вдруг заторопился и не стал ничего записывать.
Через сто шагов она услышала, как подвода тронулась.
Она не оглянулась и там.
Она дошла до кабака, свернула за него, села на бревно и просидела, глядя в землю, покуда сердце не перестало бить в горле.
Потом встала, обошла погост задворками и пришла к Степанидиному сараю с другой стороны.
Ворота с задворков были притворены.
Таисья постояла, глядя на них, и не подошла: сарай был пуст, она это видела по щелям.
Ждать пришлось до сумерек.
Подвода въехала, когда стемнело, и въехала не с задворков, а сверху, от гати, объехав погост кругом верста за верстой, и остановилась не у сарая, а поодаль, у ольхи.
С неё слез человек в мирском кафтане и постоял, глядя на избу.
– Хозяйка глухая? – спросил он в темноту, не повышая голоса.
– Глухая, – сказала Таисья от угла. – И одна.
– Свечи в избе нет. Топится?
– Топится.
– Собаки?
– Козы.
Он помолчал.
– Ты по всему выгону наорала имя моего человека, – сказал он. – При посте. Ты соображаешь, что ты сделала?
– Соображаю, – сказала Таисья. – Он бы иначе не встал. Он у вас, дядя, деревянный: чужого окликни – он погонит.
– Он бы не встал, – согласился человек. – Мы бы прошли пост и пошли дальше, и через двое суток стояли бы под другим постом, где меня уже ждут. – Он сошёл с обочины и подошёл ближе. – Ты не соображаешь. Ты угадала. Это разное, девка, и я хочу знать, которое из двух, прежде чем поеду за тобой в чужой сарай.
– Меня боярич прислал, – сказала Таисья. – Калитин Глеб Андреич. За полтораста вёрст, встретить вас у развилки и провести мимо постов. Я тут шестой день сижу.
– Это ты говоришь.
– Это я говорю, – согласилась она.
Человек в темноте помолчал.
– Так, – сказал он. – Тогда сделаем не по-твоему. В сарай ты пойдёшь одна и станешь посреди, где светлее. За тобой войдёт мой малый, один, без ножа. Подвода останется тут, при мне, и, коли из сарая выйдет не он, я уеду через гать, и вы меня больше не увидите. Ни ты, ни твой боярич.
– А коли он меня не признает?
– Тогда тебе же хуже.
Она пошла в сарай.
Внутри пахло старым сеном и козами, и в щели по стенам било синим. Таисья встала посередине, на пустом, и опустила руки, чтоб их было видно.
Кузьма вошёл через минуту и остановился в воротах.
Он глядел на неё долго, и она видела, как он глядит: сперва на лицо, потом на волосы, потом ниже, на её руки. И на этих руках он и встал.
– Ты мне ноги держала, – сказал он.
– Держала.
– Кричал я тогда.
– Кричал, – сказала Таисья. – Только не так, как трусы кричат. Я слыхала, как трусы. Ты кричал, как когда пилят.
Кузьма постоял ещё, потом вышел из ворот и сказал в темноту, наружу:
– Она наша, отче. С севера. Она при бояриче, я её видал.
– Слышу.
Подвода тронулась и въехала в сарай задом, и Таисья с Кузьмой прикрыли за ней створки.
Человек в мирском слез последним и оглядел сарай: щели, вторые ворота, солому в углу.
– Как звать? – спросил он.
– Таисья.
– Никодим. – Он потёр запястья, на которых который день не было верёвки, и в первый раз за вечер сказал что-то не по делу: – Ворота на две стороны. Это ты хорошо придумала.
Глава 23 По-хорошему во второй раз
Первый из двух верховых воротился на девятый день, к вечеру, на чужой лошади.
Своя пала под ним за тридцать вёрст от дома, и последние тридцать вёрст он шёл пешком, а после выменял у монастырских клячу за собственные сапоги и приехал босой, в онучах, обмотанных мешковиной.
Глеб принял его на крыльце сидя, потому что стоять в этот день было дорого.
– Видал, барин.
– Говори.
– Крытая, серая, орденского образца, при ней возчик и однорукий верхом. – Парень говорил быстро, боясь забыть порядок, в котором сложил. – Шли не большаком. Шли гатью, от Никольского, кругом, задворками. И при них баба.
– Какая баба?
– Наша, барин. Таисья.
Глеб посидел, глядя на свои руки.
– Ты её видел или тебе сказали?
– Видел. Она у них впереди шла, шагах в двадцати, и глядела по сторонам, а как поворот – она вперёд, поглядит и рукой машет. Я хотел подойти, да Митька сказал: не велено. Мы, барин, как ты приказал: отъехали на версту и стали. Митька остался глядеть, я поехал.
– Далеко они были?
– От Никольского два дня, стало быть, до нас им ещё четыре. Ежели гать держит. Гать нынче держит худо, барин, там местами по ступицу.