Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Сорок шагов.

Подвода шла шагом. Однорукий ехал обочь, чуть отстав, и глядел на пост, и по тому, как он глядел, Таисья поняла, что он всё-таки боится, и от этого ей стало легче: боится – значит, услышит.

Восемьдесят шагов.

От костра на развилке поднялся один из серых и лениво пошёл к дороге, вытирая руки о полы.

Сто.

Она вышла на большак впереди подводы, шагах в тридцати, и не стала ни махать, ни становиться поперёк.

Она нагнулась, будто подбирая что-то с земли, и, распрямляясь, сказала громко и весело, как кричат через улицу знакомому, которого не видели с зимы:

– Кузьма! Кузьма, ты, что ли?

Однорукий вздрогнул всем телом.

Он повернул голову, и Таисья увидела его лицо: не узнавание на нём было, а тот пустой ужас, какой бывает у человека, которого окликнули по имени там, где имени у него нет.

Она пошла к нему, разводя руками, и заговорила прежде, чем он успел открыть рот.

– Господи, а я гляжу – ты или не ты! Второй год не видались! Тётка Степанида, гляжу, говорит – однорукий поехал, а я ей: да мало ли одноруких. – Она уже подошла и взяла его коня под уздцы, как берут коня у своих. – Ты чего такой? Не признал?

– Признал, – выговорил Кузьма.

Врать он и вправду не умел.

На облучке человек в мирском кафтане повернулся к ним, и Таисья, не переставая тараторить, глянула на него один раз и всё про него поняла: немолодой, сухой, и глядит не на неё, а на её руки и на то, как далеко от неё пост.

Он понял её быстрее, чем она его.

– Твоя родня, что ли? – спросил он Кузьму скучно.

– Землячка, – сказала Таисья за него. – Мы с им из-под одного барина. Он у меня, отец, ещё вот с таких годов, я ему сопли утирала.

– Оно и видно, – сказал человек на облучке.

От развилки к ним уже шёл серый, тот самый, что поднялся от костра. Шёл он не спеша, но шёл.

Таисья держала коня под уздцы и стрекотала.

Она говорила про то, что тётка Степанида плоха, что козы не доены, что у неё палец гноился и она его разрезала, что двор ихний за погостом, самый крайний, и заезжать к нему надо не через выгон, а задворками, потому что через выгон грязно, а задворками сухо и как раз к сараю, у которого ворота на две стороны, и сарай стоит пустой, потому что косить некому.

Кузьма глядел на неё сверху и не понимал ничего.

Человек на облучке понял всё.

– За погостом, крайний, задворками, – повторил он лениво, будто ему надоела бабья болтовня. – Не заедем, милая. Нам к ночи в Сухово надо.

– Ну и бог с тобой, – сказала Таисья.

Серый подошёл.

– Стой. Чьи?

– Орденская перевозка, – сказал человек на облучке и полез за пазуху, не дожидаясь. – А ты, служивый, чего у меня коня под уздцы держат позволяешь? Тут у вас на посту всякий подходи и хватай?

Серый сбился.

– Я не...

– Ты не. Я вижу, что ты не. – Он сунул ему бумагу перед носом, держа с руки. – Читай. И бабу отгони, я её три версты слушаю.

Серый поглядел в бумагу, потом на Таисью.

– Тебе чего тут?

– Землячка я ихняя, – сказала Таисья и, не дожидаясь, чтоб отгоняли, отпустила повод и попятилась. – Иду и иду, что ж я, спросить не могу.

– Иди отсюда.

Она пошла.

Она шла по обочине, не оглядываясь, и слышала за спиной, как серый спрашивает про число людей, как человек на облучке отвечает ему коротко и недовольно, как называет своё имя и чин, требуя записать, и как серый, наоборот, вдруг заторопился и не стал ничего записывать.

Через сто шагов она услышала, как подвода тронулась.

Она не оглянулась и там.

Она дошла до кабака, свернула за него, села на бревно и просидела, глядя в землю, покуда сердце не перестало бить в горле.

Потом встала, обошла погост задворками и пришла к Степанидиному сараю с другой стороны.

Ворота с задворков были притворены.

Таисья постояла, глядя на них, и не подошла: сарай был пуст, она это видела по щелям.

Ждать пришлось до сумерек.

Подвода въехала, когда стемнело, и въехала не с задворков, а сверху, от гати, объехав погост кругом верста за верстой, и остановилась не у сарая, а поодаль, у ольхи.

С неё слез человек в мирском кафтане и постоял, глядя на избу.

– Хозяйка глухая? – спросил он в темноту, не повышая голоса.

– Глухая, – сказала Таисья от угла. – И одна.

– Свечи в избе нет. Топится?

– Топится.

– Собаки?

– Козы.

Он помолчал.

– Ты по всему выгону наорала имя моего человека, – сказал он. – При посте. Ты соображаешь, что ты сделала?

– Соображаю, – сказала Таисья. – Он бы иначе не встал. Он у вас, дядя, деревянный: чужого окликни – он погонит.

– Он бы не встал, – согласился человек. – Мы бы прошли пост и пошли дальше, и через двое суток стояли бы под другим постом, где меня уже ждут. – Он сошёл с обочины и подошёл ближе. – Ты не соображаешь. Ты угадала. Это разное, девка, и я хочу знать, которое из двух, прежде чем поеду за тобой в чужой сарай.

– Меня боярич прислал, – сказала Таисья. – Калитин Глеб Андреич. За полтораста вёрст, встретить вас у развилки и провести мимо постов. Я тут шестой день сижу.

– Это ты говоришь.

– Это я говорю, – согласилась она.

Человек в темноте помолчал.

– Так, – сказал он. – Тогда сделаем не по-твоему. В сарай ты пойдёшь одна и станешь посреди, где светлее. За тобой войдёт мой малый, один, без ножа. Подвода останется тут, при мне, и, коли из сарая выйдет не он, я уеду через гать, и вы меня больше не увидите. Ни ты, ни твой боярич.

– А коли он меня не признает?

– Тогда тебе же хуже.

Она пошла в сарай.

Внутри пахло старым сеном и козами, и в щели по стенам било синим. Таисья встала посередине, на пустом, и опустила руки, чтоб их было видно.

Кузьма вошёл через минуту и остановился в воротах.

Он глядел на неё долго, и она видела, как он глядит: сперва на лицо, потом на волосы, потом ниже, на её руки. И на этих руках он и встал.

– Ты мне ноги держала, – сказал он.

– Держала.

– Кричал я тогда.

– Кричал, – сказала Таисья. – Только не так, как трусы кричат. Я слыхала, как трусы. Ты кричал, как когда пилят.

Кузьма постоял ещё, потом вышел из ворот и сказал в темноту, наружу:

– Она наша, отче. С севера. Она при бояриче, я её видал.

– Слышу.

Подвода тронулась и въехала в сарай задом, и Таисья с Кузьмой прикрыли за ней створки.

Человек в мирском слез последним и оглядел сарай: щели, вторые ворота, солому в углу.

– Как звать? – спросил он.

– Таисья.

– Никодим. – Он потёр запястья, на которых который день не было верёвки, и в первый раз за вечер сказал что-то не по делу: – Ворота на две стороны. Это ты хорошо придумала.

Глава 23 По-хорошему во второй раз

Первый из двух верховых воротился на девятый день, к вечеру, на чужой лошади.

Своя пала под ним за тридцать вёрст от дома, и последние тридцать вёрст он шёл пешком, а после выменял у монастырских клячу за собственные сапоги и приехал босой, в онучах, обмотанных мешковиной.

Глеб принял его на крыльце сидя, потому что стоять в этот день было дорого.

– Видал, барин.

– Говори.

– Крытая, серая, орденского образца, при ней возчик и однорукий верхом. – Парень говорил быстро, боясь забыть порядок, в котором сложил. – Шли не большаком. Шли гатью, от Никольского, кругом, задворками. И при них баба.

– Какая баба?

– Наша, барин. Таисья.

Глеб посидел, глядя на свои руки.

– Ты её видел или тебе сказали?

– Видел. Она у них впереди шла, шагах в двадцати, и глядела по сторонам, а как поворот – она вперёд, поглядит и рукой машет. Я хотел подойти, да Митька сказал: не велено. Мы, барин, как ты приказал: отъехали на версту и стали. Митька остался глядеть, я поехал.

– Далеко они были?

– От Никольского два дня, стало быть, до нас им ещё четыре. Ежели гать держит. Гать нынче держит худо, барин, там местами по ступицу.

1584
{"b":"982732","o":1}