Четыре дня.
Глеб пересчитал это на себя и получил ответ, который ему не понравился, но который он и так знал: четыре ночи. Три он додержит. Четвёртую – как выйдет.
– Ступай к Марфе, пусть накормит и даст сапоги, – сказал он. – Хорошо съездил.
Парень ушёл, счастливый, а Глеб остался сидеть.
Аглая вынесла ему кружку с горячим и села рядом.
– Идут, – сказала она.
– Идут.
– Ну и чего ты сидишь как на поминках?
– Того, кривая, что они идут ко мне, а не мимо. – Глеб грел ладони о кружку. – Всё, что шло ко мне эту зиму, до меня доходило. И всякий раз оказывалось, что за ним следом идёт что-нибудь ещё.
***
Поезд с юга показался на шестой день после того, как Глеб отправил в Гари своё слово, и показался к полудню.
Шесть дней – это было быстро. Глеб считал восемь: два до Гарей, четыре оттуда до тех, кто решает, и обратно. Выходило, что решают ближе, чем он думал, и что решали недолго.
Его увидели с гребня и крикнули во двор, и Глеб вышел на крыльцо загодя и стоял, опираясь на палку, покуда они не подъехали.
За пазухой у него лежали четыре обгорелых листа и гербовая отписка настоятеля, сложенные вместе и перевязанные ниткой, и он весь день ловил себя на том, что проверяет их ладонью, как проверяют, на месте ли нож.
Это был тот же малый строгий поезд, что и по зиме: две верховые пары и чёрный возок без герба, и лошади шли шагом, потому что таким людям спешить незачем.
Из возка вышли двое.
Первым – Радим Ефимыч, серый, немолодой, с лицом уездного стряпчего, который никогда никого не обидел. Он огляделся с тем спокойным вниманием, с каким осматривают знакомую комнату, где что-то переставили.
Вторым вышел гладкий.
Он вышел так же, как выходил на заставе зимой: не быстро и не медленно, и от его сапог мокрая весенняя земля не осела и не хлюпнула. Изо рта у него не шло пара, а день был холодный, и у всех остальных шло.
Под рёбрами у Глеба огневик вжался и затих. Холодный не вжался. Холодный подобрался и стал слушать.
– Глеб Андреевич, – сказал Радим. – Вы звали. Мы приехали.
– Звал.
– За полгода вы нас не звали ни разу. – Радим поднялся на нижнюю ступень и остановился, соблюдая ту меру, на какой стоят у чужого крыльца. – Признаться, у нас там сочли, что вы созрели. Я не стал спорить, хотя думал иначе.
– Отчего иначе?
– Оттого, что созревшие зовут не так, – сказал Радим. – Созревшие пишут длинно и просят о милости. А вы велели передать одиннадцать слов и не просили ничего. – Он оглядел двор, крыльцо, Глеба. – Вы плохо выглядите.
– Я хорошо выгляжу для того, кто держит вашу дверь третий месяц.
– Оттого и плохо, – мягко сказал Радим.
Он не садился, потому что не звали, и не просил зайти, потому что знал, что не пустят. Он стоял на нижней ступени, глядел снизу вверх и говорил так, будто продолжал разговор, прерванный вчера.
– Я приехал сказать вам три вещи, и все три вам не понравятся, а всё-таки лучше их знать. Первая: мы знаем про перевозку.
Глеб не двинулся.
– Какую перевозку?
– Закрытую, орденского образца, вышедшую из столицы двадцать четвёртого числа, – сказал Радим. – Подорожная на ней настоящая, выписана рукой нашего человека в чине, и человек этот в бумагах записан дважды: на тверском мосту и на переправе, где он был так любезен, что дал нашему разъезду приметы. Приметы, к слову, оказались отменные. Мы по ним двенадцать дней ловили телеги с бабами, идущие к столице.
Он сказал это без всякой досады, как говорят про погоду.
– Ловко придумано, – прибавил он. – Признаться, я не сразу понял, что это он и есть. Я даже похвалил.
– Зачем вы мне это рассказываете?
– Затем, что это первая вещь, – сказал Радим. – Вторая такая. Мы знаем, что везут вам, и знаем, кого. Того самого человека из-под кольца, которого зимою держал у себя в подвале князь Северцев и которого он нам не отдал, потому что человек этот из подвала сбежал. Северцев, между прочим, за это уже наказан, и наказан по-нашему: у него на той неделе отняли подряды, и он про вас нам ничего не сказал, потому что и вправду ничего не знал. Вы неглупо это устроили. Я говорю без иронии.
– Дальше.
– Дальше третья вещь, и вот она главная. – Радим поглядел на него снизу вверх, и в глазах у него было то, что Глеб уже видел зимой и что было хуже угрозы: спокойная жалость профессионала. – Эта подвода до вас не дойдёт.
Во дворе было тихо. Где-то за избами стучали топором, и стук был неуместно домашний.
– Она в двух днях от последней заставы, – сказал Радим. – На заставе стоит не наш разъезд, а люди, которым велено смотреть на всё, что идёт от Никольского гатью. Их там девять. У ваших – возчик, однорукий парень, женщина и Печатник, которому по нашим книгам осталось быть Печатником дня три, а после он будет тем, кого возят, а не тем, кто возит. Как они пройдут девятерых, Глеб Андреевич? Наглостью они уже прошли всё, что можно было пройти наглостью.
Глеб молчал, потому что ответа не было.
– Вы приехали нынче, – сказал Глеб.
– Нынче.
– Не зимой, не месяц назад, а нынче, когда я третью неделю не сплю и меня качает на крыльце. – Глеб перехватил палку. – Вы ждали, покуда я дойду до края. Это не приезд, Радим Ефимыч. Это срок, который вы мне отмеряли и высидели.
– Разумеется, – сказал Радим, ничуть не смутившись. – Сытому хорошего не предложишь: сытый торгуется. – Он развёл руками. – И вот теперь я скажу, зачем приехал. Я могу снять эту заставу.
– Погодите, – сказал Глеб. – Прежде я скажу, зачем звал, потому что вы, кажется, решили, что за милостью.
Он вынул из-за пазухи связку и распустил нитку.
Четыре обгорелых листа он разложил на перилах по одному, придерживая ладонью от ветра, и пятой положил гербовую отписку настоятеля.
– Читайте.
Радим Ефимыч наклонился.
Читал он долго, куда дольше, чем читал в тот раз извещение из суда, и, дочитав первый лист, взял второй не сразу.
– Откуда? – спросил он наконец.
– Из вашего костра.
– Из костра ничего не берут.
– Берут, – сказал Глеб. – Берут мальчишки, которым велено носить охапками и которые прочли перед тем одну бумагу. Их у вас там сорок человек, Радим Ефимыч, и все они три недели видят, как орден жжёт собственные книги и не объясняет зачем.
Радим положил лист.
Он положил его аккуратно, придавив краем ладони, и Глеб отметил, что рука у него ровная.
– Я вам скажу, что тут написано, а вы поправите, коли ошибусь, – проговорил Глеб. – Орденское подворье своей рукой, на своей бумаге, за подписью своего приказного, из года в год отсылало в обитель списки пресёкшихся родов и деньги на их поминовение. И требовало уведомлений в двух списках: один в дело, второй – по назначению, которого не проставляли, потому что все и так знали куда.
– Это может значить многое.
– Это может значить многое, – согласился Глеб. – А вот это, – он положил палец на отписку настоятеля, – значит одно. Вклад за упокой рода Калитиных внесён в июле. Род пресёкся в сентябре.
Радим не ответил.
– Я не пойду с этим в суд, – сказал Глеб. – Мне там скажут: писарь описался. Я и в приказ не пойду, там у меня нет имени. – Он собрал бумаги. – Я с этим уже пошёл. Двадцать списков разошлись по ордену с обозами и богомольцами три недели назад, за подписью Печатника, который двенадцать лет читал у вас пепел. И к ним нынче поехала приписка в одну строку, без всякого толкования. Про июль и про сентябрь.
Он выпрямился.
– Вот зачем я вас звал. Не милости просить. Сказать, что у меня есть, и поглядеть вам в лицо, покуда вы это слушаете.
Гладкий, стоявший в трёх шагах, повернул голову.
– Ты понимаешь, что ты сделал? – спросил он.
– Понимаю. Я разослал вопрос, на который у вас нет ответа вслух.
– Ты разослал его сорока служилым людям, которые тебе никто.
– Сорока, – сказал Глеб. – И каждый из них с этого дня будет делать, что велено, на день позже. И спрашивать, где бумага. Мне больше ничего и не надо: вы стоите не на страхе, вы стоите на том, что никто не спрашивает.