Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Род берёг его в тайне, потому что страшились и свои. И в хронике, обрывками, между строк о войнах и браках, проступало то, чего не сказала даже Аглая. Что носители в этом роду не все сходили с ума. Что были такие, кто прожил долго и владел многими, не растворившись.

И что у них было своё. Хроника называла это темно и обиняками. «Не глотали мёртвое, а растили живое». «Брали не Силу, а согласие». Глеб перечёл трижды и не понял до конца. Но строки легли в память накрепко. Согласие.

Не вырывать у поверженного силой, а как-то получить с согласия? Брать живое, а не мёртвое? Что это значило, он пока не знал. Только это был след. Первый настоящий след к тому, как нести такое и не погибнуть.

Он запомнил том, его место на полке и вымаранное имя. И закрыл книгу спокойно, не подав виду.

– Тебе не жаль их? – спросила вдруг Ольга, не подымая головы.

– Кого?

– Тех, чьи это книги. Роды. Их вырезали, а от них осталась вот эта пыль на полках, и той никто не читает.

– Жаль.

– Вот и мне. – Она перевернула лист. – Я иногда думаю: Зорины кончатся, и от нас тоже останется стопка в углу.

– Не кончатся.

– Отчего ты так уверен?

– Оттого, что ты сидишь и ищешь, а не сидишь и жалуешься, – сказал Глеб. – Кончаются те, кто перестал искать.

Ольга долго молчала.

– Складно, – сказала она наконец. – И, кажется, неправда.

– Кажется, – согласился он.

– Нашёл что-нибудь? – спросила она через полчаса.

– Кое-какие следы.

– Покажешь?

– Покажу, когда сам пойму.

– Уклончиво.

– Честно, – сказал Глеб. – Я и правда не понял. Спасибо, Ольга. Без этого отдела я искал бы годами.

– Я помогала не тебе, а своему любопытству, – отрезала она, но уже без прежнего холода.

И, помолчав, прибавила:

– Хотя… ладно. Можешь приходить сюда со мной. По утрам. Ключ у меня.

– А тебе что с этого?

– У меня тут свой интерес. Родовые тяжбы, старые права. Вдвоём сподручнее. – Она отвела глаза. – И поговорить есть с кем, кто не дурак. Это в Академии редкость, Калитин.

***

Вечером он сел считать, что у него есть. Демьяну он писать не стал: письма читают. Считал в голове, как считал всегда.

Месяц до турнира. Он вернулся к этому наутро, при Ольге.

– Скажи мне про первый круг.

– А что про него?

– Что судьи меряют.

– Мощь, чистоту и владение.

– В таком порядке?

– В таком и пишут.

– А смотрят в каком?

Ольга подняла голову.

– Смотрят на мощь, конечно. Мощь видно.

– А владение?

– Владение не видно. Оттого про него и вспоминают последним.

– Кто судит?

– Трое. Боевой маг, законник от Академии и старик Векша.

– Векша какой?

– Дотошный. И сам был слабый одарённый, его этим всю жизнь кололи. – Она пожала плечом. – Тебе это к чему?

– К тому, что из троих судей мне нужен один.

Ольга помолчала.

– Ты собрался проходить первый круг.

– Собрался.

– Чем? У тебя Пыль.

– Тем, что не видно, – сказал Глеб.

***

Выходя, Глеб подвёл итог. Турнир как путь к канцлеру и как публичный реванш. Закрытый отдел как путь к тайне своего дара.

Ольга, которая из загадки понемногу становилась союзником. И двое врагов, чьи слабые места ещё предстояло нащупать. До турнира месяц. И за этот месяц списанный бездарь должен был придумать, как победить одарённых, не выдав когтей, вырасти из Пыли в Камень и попасть на глаза врагу.

Он сел на койку и прислушался к Зерну. Оно горело у самой грани. Возвращение, стычки, напряжение этой недели подвели его к краю Камня, и не хватало одного – настоящего рывка.

А садясь разбирать то немногое, что успел вычитать про согласие, он поймал себя на другом: утренних часов в пыльном отделе ждал уже и ради Ольги. Отметил это и убрал поглубже. Сейчас было не время.

Глава 11 Подготовка к турниру

На доске у канцелярии Северной Академии висел лист в четыре строки. Отборное испытание первого курса. Через месяц. Участие добровольное. Победителям – отличие и попечение.

Глеб постоял, прочёл дважды и пошёл искать того, кто объяснит, что тут написано на самом деле. Писарь в канцелярии сидел боком к столу и писал, вывернув шею.

Глеб знал его третью неделю: помог разобрать ведомость, в которой у человека не сходилось на четыре рубля, и с тех пор его тут привечали.

– Опять криво сидишь, – сказал Глеб. – Ты так к весне вовсе шею не повернёшь.

– Она у меня не поворачивается с Покрова.

– Она у тебя не поворачивается: ты налегаешь на левый локоть, бумагу держишь справа. Переставь чернильницу на другой край и пиши прямо. Через неделю отпустит.

Писарь поглядел на свой локоть так, будто увидел его впервые.

– Гляди ты.

– И горячего на ночь не пей. Тебя после ужина жжёт под ложечкой.

– А это ты откуда взял?

– Ты глотаешь через раз и сидишь, вытянувшись. Так сидят, когда печёт.

Писарь отложил перо.

– Тебе чего надо, Калитин?

– Растолкуй мне указ на доске. Там четыре строки, а курс третий день гудит.

– А чего толковать. – Писарь понизил голос, хоть в комнате никого не было. – Попечение – это столица. Победителя берут под крыло, а крыло, сам понимаешь, чьё.

– Канцлерово.

– Я этого не говорил. – Писарь пожал плечами и тут же прибавил: – Все так говорят. Оттого и рвутся. Добровольное оно ровно настолько, насколько добровольно тонущий хватается за бревно.

– А устроено как?

– В три круга, как всегда в Академии. Первый – показ. Выходишь к судьям и кажешь свою стихию, а они мерят. Слабых отсеивают тут же, чтоб дальше не возиться. Второй – задача. Тебе дают бой на бумаге: столько-то ваших, столько-то ихних, местность такая-то, решай. Без Силы, головой. Третий – поединки, кто остался, на арене, один на один, до сдачи или покуда судьи не разведут.

Глеб слушал и складывал. Три круга. Два про Силу, которой у него нет. Один про голову, которой в избытке.

– Ведомости прошлогодние у тебя?

– На что тебе прошлогодние?

– Хочу поглядеть, кого на чём отсеяли.

Писарь посмотрел на него долгим взглядом человека, который начал догадываться и не хочет верить.

– Ты, часом, не собрался ли?

– Собрался.

– Калитин. – Писарь потёр лицо. – Ты пойми, я тебе добра желаю. Там будет Аскольд со своей сворой, там будет княжна литовская со льдом, там будут Скалы. А у тебя Пыль. Тебя на первом же круге и снимут, только осрамишься при всём курсе.

– Может, и снимут. – Глеб придвинул табурет. – Ведомости.

***

Ночью, лёжа на койке в каморке, он разложил турнир, как раскладывал историю болезни.

Три круга – три вопроса, и каждый спрашивает про своё. Первый спрашивает, что у тебя есть. Тут отвечать было нечем: Зерно с горошину, ранг Пыль, а вместо Печати дыра, и в дыре один краденый огонёк, который и засветить нельзя, потому что второй раз Орден на слово не поверит.

Второй спрашивает, что ты умеешь. Тут он был спокоен. Задача на бумаге – это консилиум, а на консилиуме он не проигрывал даже тогда, когда проигрывал у стола.

Третий спрашивает, что ты выдержишь. И на третий ответа не было вовсе. Он лежал в темноте и делал то, что делал над каждым безнадёжным: искал не лекарство, а ошибку в самом вопросе.

Безнадёжных не бывает. Бывают неверно спрошенные. Два круга из трёх мерили Силу. Значит, прежде всего надо было выяснить, что они называют этим словом. Утром он пошёл за ведомостями.

Читал он их так, как читал когда-то чужие истории болезни: не с начала, а с конца, потому что конец всегда врёт меньше. Кого сняли, за что сняли, была ли пометка о споре. На третьей стопке он нашёл. Указ первого круга требовал показать не мощь. Он требовал показать владение.

А четыре года назад по этому кругу прошёл малый с Пылью – прошёл, зажегши искру с ноготь и проведя ею по резному узору на доске, ни разу не сорвавшись и не подпалив дерева. В графе стояло: «допущен, за чистоту ведения». Против фамилии рукой судьи было приписано одно слово: «редко».

1400
{"b":"982732","o":1}