Глеб перечёл трижды. Мощь показывать нечем. Владение – есть чем. Месяц он по ночам учился держать свой единственный огонёк ровно и гасить его в один вдох, и водил им, как иглой. Это был не выигрыш. Это был проход.
– Так и думала, что найду тебя тут.
Ольга села напротив, не спросясь, как садилась всегда, и подвинула к себе верхний лист.
– Прошлогодние ведомости. – Она подняла брови, и у неё это значило много. – Калитин, ты собрался участвовать?
– Собрался.
– Бездарь. На турнире одарённых.
– Да.
– Это или смелость, или дурь, и я опять не решила, что из двух.
– Ни то ни другое, – сказал Глеб. – Мне надо туда попасть. Зачем – не скажу, не обижайся. Я ищу в правилах щель.
– Нашёл?
– Одну. В первом круге.
Ольга протянула руку. Он подал ей лист и показал пальцем, где. Она читала быстро, как читают те, кто привык к бумагам с детства.
– Владение, не мощь, – сказала она. – И прецедент есть. – Она постучала ногтем по приписке. – А судить будет Векша. Он сам был слабый одарённый, его этим всю жизнь кололи. Он за чистоту душу отдаст.
– Стало быть, проползу.
– Проползёшь. Только гляди: Векша станет смотреть не на пламя, а на руку. У кого Печать своя, у того и линия своя, ровная. Он это видит. – Она отложила лист. – Только первый круг, Калитин, это ерунда. Там отсеивают тех, кто и сам не пошёл бы. Второй ты возьмёшь, тут и гадать нечего, головой ты работаешь лучше всех, кого я тут видела. А третий?
– А что третий.
– А то, что третий – поединки. – Ольга поглядела на него прямо. – Один на один. Против огневика, который тебя спалит. Или против Аскольда, который размажет тебя по арене и не вспотеет. Огонёк с ноготь против Скалы не выстоит, будь он хоть трижды чистый.
– Не знаю пока, – сказал Глеб. – У меня месяц.
– Месяц.
– Месяц – это много. Я за месяц человека с того света вынимал.
Ольга помолчала. Она не отговаривала, отметил он. Она разбирала задачу вместе с ним, как разбирал бы напарник, и это было больше, чем всё, что она ему до сих пор говорила.
– Ольга. Ты почему помогаешь?
Она отвела глаза – на миг, но отвела.
– Любопытно, – сказала она. – Бездарь, который лезет на турнир с одной головой, – это либо самоубийца, либо я про тебя чего-то не знаю. Хочу поглядеть, что выйдет.
– А не всё?
– А не всё – то, что Аскольд мне противен. – Она сказала это суше, будто прикрывая дверцу. – Не как враг. Как надутое ничтожество, которое все носят на руках. Утрёшь ему нос – посмотрю с удовольствием.
Глеб придержал это при себе. Счёт к Аскольду у неё был давний и не по вражде. Так морщатся, когда при тебе нахваливают пустого человека, а ты один в комнате знаешь, что он пустой, и сказать нельзя ни слова, потому что за ним род и деньги. Она носила это долго и в одиночку.
Он узнал это с полувзгляда, потому что носил такое же.
– Общий враг – неплохая основа.
– Основа хуже некуда, – сказала Ольга. – Но другой у нас нет. Чего ты хочешь?
– Расклад. Ты знаешь курс. Кто пойдёт и кого мне обходить.
Она подумала, потом заговорила – коротко, по делу, как докладывают.
– Аскольд. Скала, огонь. Бьёт плотно и в лоб, тараном. В этом вся его сила и вся его беда: он привык, что перед ним стоят. Не привык, когда уходят и тянут.
– Дальше.
– Эльжбета. Тоже Скала, лёд. Берёт коварством: скуёт ноги, выстудит воздух, бьёт издали. Выносливее Аскольда. Но заводится, если пошло не по её, и тогда теряет голову.
– Ещё.
– Из середины двое. Гордей – земля, Скала. Медленный, крепкий как стена, сдвинуть нельзя, а догнать он тебя не догонит. И Снежана, водница, Камень. Тихая, гибкая, увёртливая, и злее, чем кажется.
Глеб слушал и раскладывал каждого по-врачебному: где держит, где подламывается, куда давить.
Аскольд бьёт прямо – значит, не стоять на прямой. Эльжбета теряет голову – значит, злить. Гордей медленный – не сходиться. Снежана вода, а у него огонь, и вода с огнём… Он оборвал себя на середине мысли. Огонь при судьях, огонь при Ордене. Отложил.
– Спасибо, – сказал он. – Ты дала мне больше, чем вся эта стопка.
– Я знаю.
– Откуда в тебе такая хватка к раскладам?
– Оттуда же, откуда у тебя. – Ольга собрала свои бумаги и встала. – Когда род на дне, а кругом те, кто сильнее и богаче, ты либо учишься читать людей, либо тебя съедают. Я выучилась.
Она пошла к двери и у двери задержалась.
– Утром в отделе. Ты про свою забытую Силу, я про тяжбы. – Она поглядела через плечо. – Мне очень любопытно, как бездарь возьмёт третий круг. Не разочаруй, Калитин.
***
Старшекурсника звали за глаза Гривенником, потому что он брал гривенник за час и не уступал. Глеб нашёл его в нижней зале, где тот втолковывал двум оболтусам разницу между удержанием и толчком, и дождался, пока оболтусы уйдут.
– У меня нет гривенника, – сказал Глеб.
– Тогда и разговора нет.
– У тебя правое плечо выше левого, и ты им не машешь. Давно?
Гривенник обернулся.
– С осени. А тебе что?
– Ничего. Оно у тебя болит ночью и отпускает к полудню.
– Ну.
– Это не Сила тебя надорвала. Это ты спишь на нём, подложив руку под голову. Спи на спине неделю, а покуда я тебе покажу, как размять, чтоб ночью не подымало.
Гривенник постоял, потом отставил палку, которой тыкал в пол.
– Час, – сказал он. – За разминку. Чего хочешь?
– Чтоб ты меня погонял. Мне нужно уходить с линии от огня.
– От чьего огня?
– От любого.
– Калитин, – сказал Гривенник почти ласково, – от огня не уходят. Огонь идёт со скоростью огня.
– Он идёт со скоростью руки, – сказал Глеб. – Пока человек не решил, куда бить, огня нет. А решает он лицом и плечом, и это видно раньше выстрела. Мне надо научиться видеть.
Гривенник поглядел на него уже иначе.
– Это тебе кто сказал?
– Никто. Я двадцать лет гляжу на людей, у которых что-то болит. Человек всегда показывает раньше, чем скажет.
Гонял он его четыре ночи. Первую Глеб провалил целиком: Гривенник бил учебными сгустками вполсилы, и все они ложились в грудь. На второй Глеб стал угадывать через раз и заработал ожог на предплечье, потому что угадал и не успел. Ожог он себе перевязал сам, левой рукой, зубами затянув узел.
– Ты хоть шипи, – сказал Гривенник. – Не по-людски это, молча.
– Отвлекает.
На третью ночь пошло. Не глазом – плечом: тело начало садиться вбок раньше, чем Глеб успевал подумать. На четвёртую Гривенник опустил руку и сказал:
– Всё. Больше я тебе не нужен. Дальше только с тем, кто бьёт всерьёз, а всерьёз я в тебя не стану, мне костёр не нужен.
– Спасибо.
– Не за что. – Гривенник помялся. – Слышь, Калитин. Плечо и правда отпустило.
– Спи на спине.
– Да иди ты.
***
Голова молчала три ночи.
Он перебрал всё, что умел, и всё, что умел, на арене не годилось. С Аскольдом не поговоришь, как говорил с Зунделевичем. Блеф, которым он взял Кадыка, на песке не работает: там не слушают, там бьют. Перенятие при судьях – прямая дорога к костру. Оставались точность, движение и голова, а против Скалы этого мало.
На четвёртую ночь он пошёл в тренировочный зал, потому что в тупике всегда шёл туда, где думалось. Зал был длинный, с истёртым полом и выщербленными стенами. Днём тут гремели стихии, ночью стояла тишина и пахло горелым камнем. В дальнем конце торчали учебные манекены, драные, с обугленными боками.
Глеб зажёг огонёк и сел на пол. Огонь лёг на ладонь спокойно и качнулся, как качался всегда, когда Глеб думал вслух. Жилец под рёбрами не рванулся – за месяц они притёрлись, и он больше не подсовывал чужую панику, а лежал тихо и отзывался теплом, когда Глеб брал.
– Ну что, – сказал Глеб огню. – Ты у нас половинный. Большого не дашь. Что дашь?
Огонёк качнулся. Глеб перестал спрашивать, как победить, и стал спрашивать, что эта дрянь вообще умеет, кроме как гореть. Опустил огонёк к полу и провёл им по доске.