Дерево занялось, дохнуло. Он затушил ладонью и подставил лицо под струйку дыма. Глаза заслезились. Зала расплылась. Он посидел, моргая, и сказал вслух:
– Дым.
Зажёг снова, теперь у самой земли, и погнал дым низом. Дым шёл ленивый, стелющийся, и в двух шагах манекен стало видно хуже.
– Дым слепит, – сказал Глеб. – Огонь дают не только чтоб жечь.
Он вспомнил щёголя с тростью. Как у того пламя срывалось – ярко, с треском, в лицо. Все они бьют в полную мощь, потому что мощь у них есть и её незачем беречь. Никто не думает про Силу как про хитрость.
Он встал. Пошёл к манекенам, поставил три в ряд, как ставят тех, кто бьёт огнём, и начал ходить между ними, уводя, петляя, сокращая. Уйти с линии. Поднырнуть. Сократить. На четвёртом заходе он сбился, врезался плечом в стойку и выругался. На девятом пошло. Он остановился, дыша ртом.
Огневик, который бьёт в полную силу и не попадает, выгорает. Он это видел на щёголе и знал на себе: после одного огонька его качало. Сила тут не бесконечна, она пьёт носителя. Заставь сильного истратить себя впустую – и сильный станет вровень со слабым.
А свой огонёк не тратить на таран. Приберечь на один укол. Дым в глаза. Вспышка под ноги. Не жечь – сбить, ослепить, заставить оступиться. И тогда войти вплотную, куда стихия уже не размахнётся.
– А тогда руки, – сказал Глеб в пустой зал. – Руки и точка, где у человека гаснет свет.
Он постоял, пробуя это на вкус. На арене он не одарённый. На арене он анатом. Под ухом у Скалы тот же узел, что у сапожника. Под коленом тот же сгиб. Стихия не бережёт мясо и кость, она про них вообще не знает.
Болезнь он всю жизнь заставлял выдать себя: подтолкнуть, разозлить, дать ей показать, где она сидит, и уже тогда бить наверняка. Аскольд был такая же болезнь – рослая, шумная и предсказуемая до зевоты.
Подойди вплотную – и дальше решает не Сила, а то, что он выучил за двадцать лет. План был тонкий и дрянной. Сто способов сорваться. Но это был план. Дверь распахнулась.
– Так-так. Гляньте, кто у нас крадётся по ночам.
Аскольд. За ним двое, те самые, что ходили при нём всегда. Он оглядел зал, манекены, погасший огонёк в ладони Глеба, и лицо у него разъехалось.
– Пыль. В тренировочном зале. – Он шагнул внутрь, и двое разошлись за спиной, отрезая дверь; это у них выходило само собой, как дышать. – Мне сказали, ты на турнир собрался. Я не поверил. – Он засмеялся. – Так это правда? И чем ты блистать будешь? Вот этим?
Он кивнул на его ладонь.
– Покажи. Ну покажи, бездарь. Раз уж собрался позориться при всех, дай хоть мне первому поглядеть.
Глеб смотрел на него и считал. Трое. Ночь. Пустой зал. Аскольд – Скала, заведённый и ищущий повод. Уйти нельзя, дверь за ними. Показать спину нельзя, такие бьют вслед. И засветить настоящее нельзя ни в коем случае.
– Я не блистать собрался, – сказал он. – Я собрался участвовать. Это разные вещи. Пропусти, я тебя не трогаю.
– «Пропусти», – передразнил Аскольд, и злость наконец прорезалась. – В галерее ты тоже умничал. Сказал, тебе всё равно, что я делаю. А вот мне не всё равно, Пыль. Меня бесит, что ты ходишь тут с задранным носом, будто ты не списанный нищий, а ровня.
Над его ладонью занялось – плотное, рыжее, злое. Не таран ещё. Обещание.
– Сейчас напомню, кто ты. Свидетелей нет, что удобно. А завтра скажешь, что навернулся в темноте на лестнице. Бездари вечно навёртываются.
И ударил. Не в полную – проучить. Сгусток пошёл в плечо, чтоб сбить и обжечь. Тут месяц ночей и сошёлся в одно движение. Глеб не стал ставить щита, потому что ставить было нечем.
Не стал бить в ответ, потому что бить было нечем. Он сделал то, что час назад отрабатывал на манекенах: ушёл с линии, поднырнул и сместился вбок. Огонь прошёл мимо и лопнул на стене, оставив чёрное пятно.
– Что?..
Аскольд не ждал. Бездари стоят и получают, так устроено. А этот ушёл, и ушёл гладко, заученно, как уходит тот, кто это делал сто раз.
Глеб не дал ему опомниться. Он уже был внутри – под рукой, вплотную, там, где таран бесполезен, потому что нечем размахнуться. И сделал единственное, что умел по-настоящему. Не кулаком в лицо, как дерутся мальчишки. Ребром ладони, коротко и жёстко, в узел под ухом.
Аскольд хрюкнул. Колени у него поплыли, пламя погасло само, и он сел на одно колено, держась за голову и мыча. Глеб мог добить. Он видел, куда: висок, шея, сгиб. Тот, кто умеет лечить, умеет и ломать, это одно знание с двух сторон. Он не стал.
Добить первого ученика ночью в пустом зале значило нажить вражду, которую уже не погасишь, и подарить всем вопрос, откуда у бездаря такой удар.
Двое стояли и не понимали. Бездарь не дрался и не жёг. Он шагнул – и Аскольд на полу. Со стороны это и на бой не было похоже. Похоже было, что человек оступился.
– Ты навернулся, Аскольд, – сказал Глеб, отходя к освободившейся двери. – В темноте. Ты сам говорил, бывает. – Он поглядел на двоих. – Поднимите его. И передайте: на турнире я участвую. Увидимся на арене.
И вышел, не ускоряя шага. В коридоре, отойдя саженей на двадцать, он привалился к стене. Спина была мокрая насквозь. Один удар, ни искры лишнего огня, ни намёка.
Прошёл по краю и не сорвался. А расплата была, и не телесная. Аскольд переживёт затылок; такие переживают. Он не переживёт другого: бездарь уложил Скалу одним движением, и двое это видели.
Нажил кровного врага вместо насмешника. Глеб постоял, пережидая дрожь в руках, и не пожалел. Согнись он сегодня – и остался бы Пылью в их глазах навсегда, мишенью до последнего дня.
А так они теперь подумают дважды. Зверя, которого однажды укусили, тянет обходить. Он прислушался к себе. Зерно под рёбрами дрогнуло и стало чуть ярче.
Не рывок. Волос. Но Академия три года твердила ему, что оно не растёт вовсе, а оно росло – просто не с того, с чего у всех. Глеб отлепился от стены и пошёл к себе.
Уход с линии работает – он проверил его не на манекене. Точка под ухом работает – на Скале, в полную силу. Хирург на арене оказался не выдумкой. Оставалось дожить до турнира.
Мстить Аскольд начнёт скоро, такие не ждут арены. В каморке он лёг не раздеваясь, по привычке двух войн, и, засыпая, поймал себя на том, что ждёт утра. Не с тяжестью. С азартом. Так он когда-то ждал тяжёлую операцию, которая или выйдет красиво, или никак.
***
Ольга ждала его у входа в отдел, и по лицу было видно, что она уже знает.
– Аскольд с утра ходит с полотенцем на шее, – сказала она вместо приветствия. – Говорит, оступился на лестнице.
– Бывает.
– Калитин.
– Что.
– Двое его приятелей за завтраком молчали. – Ольга шагнула ближе и понизила голос. – Они всегда галдят. Нынче молчали оба и на тебя не смотрели. Так молчат, когда видели то, чего не поняли.
Глеб придержал дверь.
– Он ударил первым.
– Я не спрашиваю кто первый, мне это неинтересно. – Она вошла и стала так, чтоб видеть коридор. – Я спрашиваю чем ты его положил. Потому что огня в зале ночью никто не видел, а стену там опалило.
– Стену опалил он. Промахнулся.
– А ты?
– А я ушёл с линии и подошёл вплотную.
– И?
Глеб помолчал. Врать ей было незачем, а всего говорить нельзя.
– Под ухом у человека узел, – сказал он. – Если ударить в него ребром ладони, коротко, свет гаснет на две секунды. У ранга это не спрашивают.
Ольга смотрела на него очень внимательно.
– То есть ты его не побил.
– Я его выключил.
– Ремеслом.
– Ремеслом.
Она села на подоконник и с минуту молчала.
– Знаешь, что ты сделал? – сказала она наконец. – Ты им показал, что бездарь опасен. Не хвастливо, не при всех, а двоим свидетелям в тёмном зале. Это худший способ и лучший разом.
– Худший чем?
– Тем, что теперь он тебя не презирает. Теперь он тебя боится, а такие, как Аскольд, за страх не прощают никогда. – Она соскользнула с подоконника. – До турнира месяц. Он не станет ждать арены, Калитин. Он полезет раньше и полезет не сам.