– Какой нынче день? – спросил он.
– Петров, – сказала Аглая. – С утра.
Глеб кивнул.
– Стало быть, нынче в уезде назвали моё дело, – сказал он. – И решили по имеющимся, потому что ответчик не явился ни лично, ни через поверенного.
– Стало быть.
– Двенадцать дней считал, – сказал Глеб. – И просчитался на одни сутки.
– Ты не на сутки просчитался, боярчик, – сказала Аглая. – Ты на плотника просчитался. Это разное.
– Кривая, – сказал он. – У меня баба и дитё пяти лет. Ухо проколото шесть дней назад, гной идёт, жара нет. Приготовь тёплого и чистого, я гляну сам, покуда светло.
– Гляди.
– И вот ещё что. Стужина отпусти на завтра. Он поедет за внуком.
– Один?
– С Ефимкой. Ефимка место знает.
Аглая посторонилась.
– Боярчик, – сказала она. – Ты поди сперва в дальнюю избу.
Глеб остановился на ступени.
– Он жив?
– Жив, – сказала Аглая. – Он тебя третий день ждёт и не отпускает Артёма от стола ни на час. Он спать сидя стал.
***
Никодим сидел на лавке, обложенный со всех сторон подушками и свёрнутыми тулупами, и дышал часто и коротко, и губы у него были синеватые.
На столе перед ним лежала тетрадь, и Артём сидел рядом, и глаза у мальчишки были красные.
– Приехали, – сказал Печатник.
– Приехал.
– Бумага?
Глеб вынул сложенный вчетверо лист и положил на стол.
Никодим взял его двумя пальцами, развернул и стал читать, и читал долго, и на подписи остановился.
– Расписался, – сказал он.
– Расписался.
– Своей рукой и с числом. – Он положил лист. – Боярин, вы понимаете, что вы привезли?
– Ты мне уже объяснял.
– Я объяснял, а вы не слушали, вы каши не доели. – Никодим перевёл дух. – Тут написано «по розыску о ложном донесении». Донесение бывает кому-то. И приказный, расписываясь, это принял. Теперь у вас есть бумага, где орденская рука признаёт своего человека на чужом дворе. Одна такая – ничто. Ваша будет не одна: их сорок человек читают ваши списки, и всякий из них теперь знает, что спрашивать можно.
– Плотника это не спасло.
– Плотника это не спасло, – согласился Никодим. – Я вам с самого начала сказал: плотнику – ничего.
Он откинулся на подушки.
– Тетрадь, – сказал он.
Артём подвинул тетрадь на середину стола.
– Тут двести одиннадцать страниц, – сказал Никодим. – Первая половина – мои двенадцать лет: кого я прочёл в пепле, где, в каком году и что писали набело вместо того, что я находил. Сто девяносто четыре человека. Вторая половина – то, что я надиктовал вашему мальчишке за эти недели: подворья, чины, порядок бумаг, кто где сидит и что у кого лежит в левом рукаве. – Он положил на тетрадь ладонь. – Мальчишка писал под мою руку и всё запомнил, и это дороже тетради. Тетрадь можно сжечь.
– Не сожгут.
– Всё жгут, – сказал Никодим. – Спрячьте её не там, где вы её хотите держать, а там, где вам будет неудобно её брать. – Он усмехнулся углом рта. – Бланки у однорукого?
– У однорукого.
– Восемь. Не тратьте больше двух в год. И пусть их заполняет он, у него рука кривая и годная.
Он замолчал и посидел, дыша.
– Боярин.
– Здесь.
– Вы мне на первом осмотре сказали, что не знаете срока и что ошибались в обе стороны, – сказал Никодим. – Я тогда подумал, что вы просто не хотите говорить. А после понял, что это была самая честная вещь, какую мне сказали за двадцать лет службы, где всякий всегда знает всё наперёд.
– Хочешь, я тебя послушаю?
– Не хочу, – сказал Никодим. – Я и так знаю, что вы услышите. Сядьте лучше и поговорите со мной про что-нибудь ненужное. У меня за двадцать лет ни одного ненужного разговора не было.
Глеб сел.
Он сел на чурбак у лавки, и они говорили до третьего часа ночи – про то, как в губернском городе пекут хлеб с тмином, про кобылу, которая была у Никодима в молодости и кусалась, и про то, отчего в северных избах пузырь в окне ставят мездрой внутрь.
Артём заснул за столом, положив голову на тетрадь.
В третьем часу Никодим перестал отвечать.
Он не захрипел и не дёрнулся. Он замолчал на середине, как замолкает человек, которого перебили, и Глеб подождал, и ответа не было.
Глеб взял его за запястье и держал, считая, покуда считать стало нечего.
Потом он положил руку Печатника ему на грудь, разбудил Артёма и сказал:
– Иди спать. Тетрадь оставь.
Мальчишка поглядел на лавку и заплакал.
– Иди спать, – сказал Глеб. – Завтра с утра сядешь и напишешь по памяти всё, что он тебе говорил и чего ты не успел записать. Всё, до последнего слова. Это его последняя работа, и она нынче на тебе.
Артём вышел.
Глеб остался в дальней избе один и просидел до света.
Он не считал.
Он сидел, положив ладонь на тетрадь, и слушал, как в нём тихо, и в этой тишине первый раз за много недель было не просторно, а тесно и скверно, и он не стал этого разбирать, потому что боялся спугнуть.
Под утро он вышел на крыльцо.
Двор просыпался. От поварни шёл дым, у ворот меняли караул, Стужин с Ефимкой седлали двух лошадей и вьючили третью.
Глеб сошёл со ступеней и пошёл к ним.
– Ростислав Кузьмич.
Стужин выпрямился.
– Возьми четвёртую лошадь, – сказал Глеб. – И возьми меня.
Глава 7 Трое
Мочажину нашли на четвёртый день, к полудню, по берёзе в две вершины.
Ефимка спешился первым и пошёл вперёд, пробуя палкой, и Стужин пошёл за ним, а Глеб остался при лошадях, потому что так велел Стужин, и это был единственный раз за четверо суток, когда старик что-то велел.
Коряги лежали, как их положили. Дёрн сверху взялся и уже пустил зелёное.
Разбирали молча.
Глеб подошёл, когда открыли.
– Ростислав Кузьмич, – сказал он. – Отойди.
– Не отойду.
– Отойди на десять шагов и стой спиной. Я тебе после скажу всё, что найду, и не совру ни в одном слове. Но глядеть тебе на это не надо, и не оттого, что страшно, а оттого, что ты после это будешь помнить вместо него живого.
Стужин постоял.
Потом отошёл, не на десять шагов, а на пятнадцать, и встал спиной, и стоял так, покуда его не позвали.
Глеб опустился на колени.
Вода в мочажине была холодная и стоячая, и это было хорошо: за девять дней Гришка изменился меньше, чем изменился бы на воздухе. Глеб работал так, как работал бы в подклете со столом и свечой: расстегнул, обмыл, повернул на бок, посмотрел вход и посмотрел, куда шло.
Он делал это не быстро.
Ефимка стоял рядом с ведром и отворачивался.
– Держи, – сказал Глеб и подал ему что-то, и парень взял, не поглядев.
Потом Глеб обмыл руки, встал и позвал.
Стужин подошёл и стал напротив.
– Слушай, – сказал Глеб. – Один удар. Снизу вверх, под правое подреберье, узкое лезвие в полтора вершка шириной, вошло по рукоять. Он бил не на замахе, он бил на подъёме руки, и оттого никто ничего не увидел, включая твоего.
– Дальше.
– Дальше вошло в печень, – сказал Глеб. – Такой удар не убивает сразу и не даёт кричать. Человек садится, потому что ноги перестают держать, и после этого он в сознании ещё сколько-то, но говорить уже не может: у него всё уходит внутрь. Он умер от того, что в нём кончилась кровь, и кончалась она полтора часа.
Стужин не двинулся.
– Больно было?
– Первую минуту, – сказал Глеб. – После нет. При такой потере человек делается сонный и ему тепло. Это не утешение, Ростислав Кузьмич, это как оно устроено. Ему было тепло и хотелось спать, и он не понимал, что помирает.
– Он в себя приходил?
– Один раз, – сказал Глеб. – Он попросил пить. Таисья не дала, и она сделала верно: при таком поят, и человек захлёбывается, потому что уже не глотает. Она это знала от меня и удержалась, а это тяжелее, чем сделать.
Стужин долго молчал.
– Ты мне это зачем всё рассказал? – спросил он наконец.
– Затем, что ты спросишь через месяц, а через месяц я половину забуду.