«Назови её Марией».
— Ну что, твари… — процедил он. — Посмотрим, кто из нас ближе к Нему.
Он сверил координаты со своими ощущениями и выплеснул всю доступную ему энергию. На этот раз он не обрывал ток, как раньше со всякой электроникой на расстоянии, — он скомкал тонкую структуру пространства в том месте, где сейчас находилась платформа пришельцев. За первые сорок миллисекунд исчезли все химические связи. Молекулы перестали быть. Сверхпрочный сплав обшивки и композиты разом потеряли право существовать.
На семидесятой миллисекунде платформа начала светиться — сначала слабым, холодным перламутровым сиянием. Затем свет стал плотнее и перешёл в ослепительно-белый с фиолетово-голубым спектр — спектр Первого дня творения, как его называли церковные физики. Сама структура пространства в небольшом объёме переставала быть стабильной — она складывалась, сминалась, распадаясь на нечто ниже фундаментальной длины. На сто сороковой миллисекунде платформа перестала быть платформой. Она превратилась в идеально круглое облако плазмы диаметром около ста метров — крошечное рукотворное солнце, висящее на низкой околоземной орбите. Температура внутри на долю секунды подскочила до миллиардов градусов. Всё, что там было, стало ионизированным газом. Когда свет погас, на месте огромной боевой платформы осталось лишь быстро расширяющееся облако раскалённой плазмы.
Интерфейс выдал привычное «цель нейтрализована», но тут же жалобно пискнул, сигнализируя о критической нехватке энергии, и погас. Нейроразгон мгновенно остановился, выбрасывая Мендосу в обычное человеческое время — медленное и тягучее. Мышцы взорвались непереносимой болью — все рецепторы впервые прекратили воспринимать действие боевых стимуляторов. По позвоночнику пробежал жидкий огонь — умирали вживлённые энерговакуумные накопители, отдавая последние крохи энергии. Последним угасло сознание — рухнул гематоэнцефалический барьер, и продукты распада организма убийственным потоком хлынули в сосуды мозга, разрывая нейроны и убивая синаптические связи. Мир погас навсегда.
Глава 14. Приз за второе место.
Глава 14. Приз за второе место.
Рим. Апостольский дворец. Кабинет для рабочих совещаний.
Окна давно вставили заново, но запах остался: гарь въелась в камень так глубоко, что никакая уборка, никакое проветривание не могли выгнать её до конца. Он возвращался по вечерам, когда воздух над городом остывал и тянул с запада, от порта, где в первые недели после Дня Скорби, когда стало ясно, что полиции физически не хватает на весь город, кто-то поджёг три склада подряд — то ли заметая следы мародёрства, то ли просто потому, что горящее казалось честнее украденного. Урбан IX давно перестал делать вид, что не замечает этот запах. Он просто держал окно приоткрытым, как напоминание, в котором не было ничего благочестивого — только простая правда о том, каким город стал за эти месяцы.
Комната для совещаний была тесной по меркам дворца — стол, десяток стульев, два монитора на треноге, которые кто-то из технической службы притащил сюда ещё во время того страшного дня и с тех пор так и не унёс обратно. Именно эта теснота, как ни странно, делала совещания откровеннее: в парадных залах люди говорили для протокола, здесь — потому что действительно хотели быть услышанными.
— Ваше Святейшество, — начал кардинал Аугусто Мораэс, президент Понтификальной академии наук, невысокий, сухощавый бразилец с манерой держать очки в руке, а не на носу, — позвольте, для начала, отец Круз изложит наблюдательные данные, а уже потом мы перейдём к интерпретации. Так будет честнее по отношению к фактам.
Отец Себастьян Круз, иезуит, старший наблюдатель обсерватории Кастель-Гандольфо, развернул монитор так, чтобы Папе было видно кривую — неровную, но настойчиво повторяющуюся синусоиду.
— Период вращения — двадцать две минуты сорок секунд, Ваше Святейшество. Устойчивый, не меняется третьи сутки подряд. Такую регулярность даёт только тело с выраженной геометрической симметрией, а не обломок. С одной стороны блеск заметно тусклее и с неровными провалами — предположительно, обугленный, оплавленный участок обшивки, тот, что...
— Если позволите, — перебил его молодой человек в мирском костюме, сидевший чуть поодаль, — доктор Ренци, специалист по баллистике из университета Ла Сапиенца, которого пригласили ради второго мнения именно потому, что он не был человеком Церкви, — период вращения нам как раз мало что даёт напрямую. А вот отсутствие какой-либо коррекции орбиты за девяносто шесть часов слежения — это уже само по себе диагноз. Управляемая платформа корректирует своё положение постоянно, каждые несколько часов, просто чтобы удерживать заданный наклон и высоту. Эта — нет. Ни разу. Она просто падает по инерции туда, куда её забросило, и всё.
— Забросило чем? — спросил Урбан.
— Собственным двигателем, судя по всему, — сказал Ренци. — Ошибка в резервной циклограмме манёвра — это лучшее объяснение, какое у нас есть. Повреждённое тело, отрезанное от общей сети управления, отработало не тот манёвр, что был заложен для его исходной, целой массы, и...
— Или, — тут же вклинился отец Круз, не дожидаясь, пока Ренци договорит, — это был осознанный манёвр отхода, а несоответствие расчётной и фактической дальности объясняется тем, что у нас просто нет точных данных о степени повреждения корабля на момент манёвра, и мы додумываем механизм там, где...
— Господа, — сказал монсеньор Ианни, личный секретарь Папы, поднимаясь со своего места в углу с видом человека, для которого этот момент настал слишком рано в его карьере, — вы говорите одновременно и перебиваете друг друга в присутствии Его Святейшества. Я вынужден напомнить, что...
— Что мне придётся вас всех отлучить, если вы не научитесь поднимать руку? — с сухой иронией подсказал Урбан, не поднимая взгляда от монитора. — Альберто, оставьте. Учёная братия всегда так — что в тринадцатом веке, что сейчас. Дайте им договорить, иначе мы просидим здесь до Пасхи, слушая, как вы наводите порядок, вместо того чтобы слушать их.
Монсеньор Ианни сел, слегка покраснев, но не без облегчения — обязанность была исполнена, а её последствия сняты с него тем же начальством.
— Значит, — продолжил Урбан, глядя теперь на Мораэса, — вы не знаете, была ли это её собственная воля или чья-то ошибка.
— Не знаем, Ваше Святейшество, — признал Мораэс. — И, честно говоря, для наших ближайших решений это не так важно, как второй вопрос, который мне хотелось бы, чтобы вы услышали прежде всего.
— Экипаж, — сказал Урбан.
— Экипаж, — согласился Мораэс. — Здесь мнения разделились ещё сильнее, чем по механике манёвра.
— Если система жизнеобеспечения отключилась вместе с остальными контурами — а всё указывает на то, что это произошло одновременно, в момент гибели управляющих платформ, — сказала доктор Альвес, единственная женщина за столом, биолог, приглашённая консультировать по вопросам, в которых остальные попросту не разбирались, — то любой, кто оставался внутри, погиб в течение часов, не дней. Их среда обитания жидкостная. Без циркуляции, без терморегуляции жидкость в замкнутом контуре либо промерзает, либо застаивается достаточно быстро, чтобы стать несовместимой с жизнью существа, которое, по нашим данным, вообще не приспособлено дышать воздухом.
— А если система жизнеобеспечения не отключилась полностью, а только частично? — тут же возразил Круз. — Если резервный контур автономен от общей сети управления точно так же, как автономна была циклограмма манёвра? Тогда мы говорим не о часах, а о неопределённо долгом времени — и о людях... — он тут же поправился, — простите, о существах, которые сейчас там, наверху, замкнуты в мёртвом корабле без связи и надежды на спасение и ждут кого-то, кто до них долетит.
— Кардинал Мораэс, — сказал наконец Урбан, — если бы вам нужно было дать мне один ответ, а не два противоречащих друг другу, какой бы вы дали?