Мораэс надел очки — впервые за весь разговор — и посмотрел на Папу без всякой уклончивости.
— Я не знаю, Ваше Святейшество. Честно. Но я знаю, что каждый час, который мы тратим на то, чтобы выяснить это здесь, за этим столом, — это час, за который мы не приближаемся к ответу ни на йоту, потому что единственный способ узнать правду — оказаться рядом с этим кораблём. А ещё я знаю, — добавил он тише, — что мы, вероятнее всего, не единственные, кто на этой неделе смотрел в ту точку неба.
Урбан долго молчал, глядя на застывшую на экране кривую — ровный ритм чужого, умирающего или уже умершего тела, вращающегося где-то в двух тысячах километров над их головами.
— Тогда, полагаю, — сказал он наконец, — вопрос не в том, кто прав из вас двоих, отец Круз. Вопрос в том, готовы ли мы узнать ответ вторыми.
Спустя два часа.
Дверь открылась почти без стука —коротким, деловитым движением, каким открывают перед собой двери люди, которым несколько последних недель было не до реверансов, — и в комнату вошли Конти и следом за ним Лопес.
— Ваше Святейшество, — сказал Конти, — вы посылали?
— Посылал, — сказал Урбан. — Кардинал Мораэс, задержитесь ещё на несколько минут, будьте добры. Вас это тоже касается напрямую.
Мораэс кивнул, не вставая. Конти на мгновение задержал на нём взгляд — не удивлённый, но чуть более внимательный, чем обычно, — и склонил голову в его сторону скупым жестом, каким приветствуют равных. Лопес сделал то же самое секундой позже, чуть суше, но не менее заметно.
Монсеньор Ианни, сидевший в своём углу, позволил себе усмешку и прикрыл её кулаком, сделав вид, что прочищает горло. Полгода назад, подумал он, оба прошли бы мимо бразильца, даже не заметив его присутствия в комнате, — не из спеси, просто незачем было замечать: глава научного отдела был заметной фигурой для конференций и годовых отчётов, а не для тех, кто решал вопросы жизни и смерти Церкви — и вопросы распределения бюджета, само собой. Сегодня он получил лёгкий, но безошибочно узнаваемый поклон от обоих глав боевых крыльев Церкви. Любопытнее было другое: Ианни прекрасно знал, что доклад Мораэса значился под грифом секретности и о нём не должен был знать никто за пределами этой комнаты и обсерватории в Кастель-Гандольфо. И всё же вес бразильца в коридорах, судя по этим поклонам, за неполный день уже вырос — а значит, кто-то успел проговориться. В Курии, отметил про себя Ианни без всякого удивления, секретность и утечки всегда шли рука об руку: чем важнее тайна, тем быстрее о ней узнают все, кому положено чувствовать, откуда теперь дует ветер.
Урбан жестом указал обоим на свободные стулья.
— Садитесь. Разговор будет коротким, но не из тех, что стоит вести стоя. Кардинал Мораэс, — сказал Урбан, — повторите то, что вы говорили мне раньше, теперь для кардинала Конти и кардинала Лопеса. Что там может быть, и стоит ли вообще туда лезть.
Мораэс снял очки, покрутил их в руках — этот жест, как уже успел заметить весь дворец, обычно предшествовал у него не самым удобным ответам.
— В том, что там будет, Ваше Святейшество, я уверен процентов на восемьдесят, и это уже само по себе редкая для нас, учёных, роскошь. Если платформа сохранилась хотя бы частично, а не превратилась в оплавленный скелет, — там будут двигатели или то, что от них осталось. Рабочее тело, чем бы оно у них ни было. Сами материалы обшивки и каркаса — то, из чего это всё сделано, а мы до сих пор этого толком не знаем, только предполагаем по обломкам. Вероятно — системы связи, хотя бы в виде фрагментов. И почти наверняка — оружие. В каком оно будет состоянии, работает оно ещё хоть на что-то или превратилось в бесполезный кусок металла — я не берусь гадать, но оно там есть, деваться ему было некуда. И энергетические установки — если хоть что-то из них уцелело, это неслыханный приз, вне зависимости от того, что мы найдём сверх этого списка.
— А сверх этого списка? — спросил Урбан.
Мораэс развёл руками — жест честного, почти академического признания собственных границ.
— А сверх этого списка, Ваше Святейшество, я могу предполагать что угодно. В буквальном смысле что угодно — и с одинаковой степенью необоснованности. — Он помолчал, взвешивая, стоит ли говорить дальше, потом всё же решился. — Если позволите совсем неподобающий совет: почитайте фантастику. Старую, до-Контакную. Там, вероятно, уже описано процентов девяносто из того, что мы там реально можем найти, — просто мы не будем знать заранее, какие именно девяносто процентов из всего написанного окажутся правдой.
Лопес одобрительно улыбнулся. Конти вопросительно поднял бровь и посмотрел на монсеньора Ианни — тот, соглашаясь, прикрыл глаза.
Урбан откинулся на спинку стула и какое-то время молчал, глядя не на собравшихся, а куда-то в пространство между ними. Дверь вновь открылась, и вновь без стука — внутрь бесшумно проскользнул кардинал Риккарди и тихонько устроился в дальнем конце стола, всем своим видом показывая, что его тут и нет вовсе.
— Меня беспокоит один простой вопрос, — сказал наконец Урбан. — Стоит ли нам вообще лететь туда порознь. Мы теперь союзники с Москвой — не на бумаге, а по-настоящему. Месяц назад наши люди и русские бок о бок вытаскивали живых из-под завалов — во Франции, в Испании, в руинах немецких городов. Никто тогда не спрашивал документов. Никто не сверялся с протоколом. Было не до того, и вы это прекрасно знаете. Это не выкинешь из песни, как бы нам ни хотелось иногда сделать вид, что этого не было. Может быть, разумнее предложить им совместную экспедицию — по-честному, открыто, разделить и риск, и находку.
Он сделал паузу.
— Но союзники, как известно, вещь временная. А интересы — постоянные. Так вот я и спрашиваю вас как братьев во Христе, а не как глав боевых крыльев Церкви или научных департаментов: в чём здесь наш интерес? Не тактический — стратегический, на десятилетия вперёд.
Ответили они почти одновременно — Лопес, Конти и монсеньор Ианни — и настолько слитно, что это прозвучало отрепетированным, хотя, разумеется, отрепетировано не было.
— Ваше Святейшество, Церковь не может отдать ещё и этот приз в руки схизма... — начал было Лопес.
— ...дорогих наших друзей, — поправил Конти на долю секунды позже, ровно настолько позже, чтобы это прозвучало не как поправка, а как продолжение той же мысли.
— Именно, — подтвердил Ианни из своего угла, ничуть не смутившись несостоявшейся оговоркой. — Дорогих друзей. Даже если это будет призом за второе место, Ваше Святейшество, — божественный Юлий был неправ насчёт первого в галльской деревушке и второго в Риме.
Урбан посмотрел на всех троих по очереди, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на усталое, невесёлое веселье — как у человека, который задал вопрос, зная заранее ответ, и всё равно немного разочарован тем, насколько быстро и слаженно этот ответ прозвучал. Он выпрямился — жест, которым Папа обычно давал понять, что разговор входит в стадию решений, а не рассуждений.
— Хорошо. Кардинал Конти, кардинал Мораэс — с этой минуты вся подготовка старта на вас двоих. Площадку выбирайте сами, вам виднее, что физически можно поднять в воздух, а что нет.
— Тут, Ваше Святейшество, выбор невелик, — сказал Мораэс не без сухой иронии. — Целых стартовых площадок, способных поднять в воздух носитель нужного класса, в мире осталось ровно две. Одна — Куру, и туда мы, по счастью, уже имеем доступ. Вторая — Байконур, его толком ещё не восстановили.
Урбан позволил себе тень улыбки — той, что появляется у человека, привыкшего находить рабочие решения там, где формально их быть не должно.
— Что ж, тут кардинал Лопес, я уверен, приложит все свои скромные силы к тому, чтобы наши дорогие друзья не слишком торопились с восстановлением. — Лопес молча склонил голову.
— И раз уж мы заговорили о дорогих друзьях — у меня для вас неплохие новости, братья. По имеющимся сведениям, синьор Холмс молчит. Уже почти месяц. Полностью.