— Я получил приказ, Ваше Высокопреосвященство, — сказал он очень тихо. — Он у меня в запечатанном конверте, вскрыть только в случае, если русский экипаж придёт первым. Условное решение.
— Я знаю содержание приказа, отец-командор, — сказал Конти. — Я сам утверждал формулировку.
Альмонте поднял на него глаза.
— Тогда, Ваше Высокопреосвященство, скажите мне одну вещь, которую не напишут ни в каком приказе. Если до этого дойдёт — я должен буду сделать это ради Церкви? Или ради Господа?
Конти положил руку на плечо Альмонте.
— Молитесь, чтобы до этого не дошло, — сказал он. — Я буду молиться вместе с вами. Грехи можете оставить мне. Это моя работа — нести их тяжесть, а не ваша.
Альмонте кивнул, но ничего не ответил. В этот момент из динамика громкой связи прозвучал ровный, безэмоциональный голос диспетчера:
— Экипажу миссии «Санта-Кроче» — занять места. Т-минус тридцать одна минута до старта.
Альмонте выпрямился: разговор с кардиналом одним щелчком переключил его обратно в режим командира, обязанного вести людей, а не выбирать между верностями. Он кивнул своей группе, и те без единого лишнего слова начали двигаться к шлюзовому переходу, ведущему на стартовую башню.
Конти остался стоять в опустевшем коридоре один, глядя, как за семью фигурами закрывается тяжёлая гермодверь.
Глава 17. Орбита.
Глава 17. Орбита.
Миссия «Санта-Кроче». Сближение с целью. Орбита 1997 км.
Иллюминатор был маленьким, толстым, в несколько слоёв композита, и через него космос выглядел иначе, чем в старых, ещё довоенных документальных фильмах: рваная, неспокойная пустота, в которой то и дело, без всякого предупреждения, вспыхивало и снова гасло отражённое солнце. Барбьери прижался лбом к холодному стеклу и попытался сосчитать вспышки. Сбился на седьмой.
— Что это? — спросил он, не оборачиваясь.
— Обломки, — сказал пилот, не отрываясь от приборной панели. — Крупные фрагменты. Остатки платформ, наш мусор — и ещё непонятно, чего тут больше.
— Ну… их… мало, — сказал Барбьери с удивлением, почти разочарованием: он ожидал увидеть сплошное поле покорёженного металла, а видел лишь редкие далёкие проблески в пустоте.
— Их не мало, — сказал пилот. — Их просто разнесло. На такой высоте, с такой начальной скоростью разлёта, крупные куски за четверо суток успели растянуться по орбитам длиной в тысячи километров каждый. Облака здесь нет — только отдельные обломки, которые оказались рядом с нами именно сейчас, потому что наши траектории пересеклись.
В подтверждение его слов в поле зрения медленно и совершенно беззвучно проплыл настоящий фрагмент — целая секция чужой обшивки, метров пятнадцать в поперечнике, изогнутая, с ровным, оплавленным по одному краю срезом. Внутренняя сторона секции, обращённая на мгновение к иллюминатору, всё ещё хранила остатки геометрического узора — то ли декоративного, то ли функционального, но абсолютно нечеловеческого по рисунку, — и это молчаливое вращающееся кладбище проплыло мимо и снова растворилось в темноте, унося с собой отражённый блик солнца.
Барбьери долго молчал, глядя ему вслед.
— Отец-командор, — сказал наконец пилот, повысив голос ровно настолько, чтобы услышали в соседнем отсеке. — Крупный объект прошёл на дистанции четыреста метров. Не угрожал курсу.
— Принято, — донёсся голос Альмонте.
Тишина снова сомкнулась вокруг них — особая, гулкая тишина закрытой кабины, где слышен только слабый шум систем жизнеобеспечения да изредка потрескивание корпуса, охлаждающегося или нагревающегося в зависимости от того, в тени они шли сейчас или на солнце. А потом раздался первый щелчок — сухой, как удар камешка по обшивке, — и почти сразу второй, третий, целая беспорядочная дробь, отдавшаяся через корпус лёгкой вибрацией под ладонью, если держать её на переборке. Барбьери вздрогнул.
— Это что?
— Микрочастицы, — спокойно сказал пилот, не отрывая взгляда от датчика. — Вот это уже настоящее облако, брат Луиджи. Пыль, стружка, окалина, застывшие капли расплавленного металла размером с песчинку — всё, что осталось от двадцати трёх станций в микроскопическом масштабе. Этого не видно глазом вообще, только по приборам, и его на два порядка больше, чем крупных кусков. Именно оно нас на самом деле убьёт, если убьёт — не та секция, что вы только что видели.
— Мы защищены? — спросил Барбьери, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Термозащитный экран держит частицы такого размера, — сказал пилот. — До определённой скорости соударения. Если попадётся что-то покрупнее песчинки, но помельче того, что можно разглядеть глазом, — экран не поможет, и мы даже не успеем понять, что случилось.
Радиолокатор на панели монотонно пищал, без всякой тревоги отмечая каждый новый контакт с частицами облака, — так считают капли дождя, барабанящие по крыше.
Брат Ринальди, до этого молчавший, пристёгнутый в соседнем кресле, смотрел в тот же иллюминатор, за которым сейчас не было видно ровным счётом ничего, кроме черноты. Где-то далеко впереди, за пределами обзора, но чётко на экране радара, уже росла отметка цели — уцелевшая платформа, огромная, мёртвая, дрейфующая посреди собственного расширяющегося савана из обломков, которые она сама породила, умирая.
— Дистанция сто десять километров, — доложил пилот. — Время до стыковки — сорок одна минута. — Он бросил быстрый взгляд на соседний экран, где мигала вторая отметка, идущая с другого направления, с другим вектором сближения, но к той же цели. — «Ермак» на дистанции сто тридцать восемь. Идут быстрее нас.
Никто в кабине ничего не сказал. Только приборы продолжали равнодушно отсчитывать метры и секунды до того, что должно было случиться или, если повезёт, не случиться вовсе.
«Санта-Кроче». Т-минус двадцать две минуты до стыковки.
— Коррекция курса через тридцать секунд, — произнёс ровный, чуть механический голос бортового ИИ — конечно, не Майкрофт: скромный служебный разум, встроенный в навигационный комплекс челнока ещё на заводе в Тулузе, без имени и личности. — Расчётное время сближения с целью — двадцать одна минута сорок секунд. Дистанция — восемьдесят три километра. Расход топлива в пределах нормы.
Пилот кивнул сам себе и тронул джойстик управления. Челнок мягко довернул нос — Барбьери почувствовал это скорее по смещению звёзд за иллюминатором, чем по какому-либо толчку, — и лёг на новую, более экономную траекторию сближения.
— Внимание, экипаж, — сказал ИИ. — Начинаю манёвр гашения относительной скорости. Двигатели ориентации, четыре импульса, интервал двенадцать секунд.
Где-то под ногами глухо ухнули маневровые двигатели — раз, другой, третий, четвёртый, — и каждый раз мягкая тяжесть на мгновение вдавливала тела в кресла.
— Скорость сближения снижена до расчётной, — доложил ИИ. — Цель по-прежнему не маневрирует. Признаков активного сопровождения или ответного огня не зафиксировано.
— Слава Богу, — тихо сказал Ринальди, ослабляя хватку на подлокотниках.
Отец-командор Альмонте, до этого молча следивший за показаниями на собственном планшете, чуть повернул голову.
— Брат Ринальди, вы держитесь, как человек, который впервые в жизни летит на орбиту.
— Впервые в жизни, отец-командор, лечу на орбиту на такой жестянке, — ответил Ринальди с кривой усмешкой, кивнув на переборку, дрожавшую от очередного импульса двигателей. — Мне доводилось видеть русские яхты для перелётов — те, что делают на основе чужих технологий. Мягкие кресла, амортизация, настоящие иллюминаторы, даже стюардессы, представляете? Знаете, братья, у меня иногда мелькает совершенно еретическая мысль: если бы Церковь не была так упряма насчёт всего, что связано с их греховными изделиями, мы бы сейчас летели туда же с гораздо большим комфортом.
Барбьери фыркнул, не удержавшись.
— Брат Ринальди, — сказал он, — при всём уважении — будь так, нас бы там уже встречали живые схизматики. С чаем и баранками.