Напротив, в двух креслах для посетителей, сидели Легран и Бертье. Оба держались скованно и явно ещё не решили, как вести себя с человеком, которого месяц назад провожали как старика, а теперь встречали как ровесника. Легран, располневший, седой, за пятьдесят, глядел на бывшего начальника так, как смотрел бы на ожившую фотографию из молодости, севшую напротив за стол.
— Итак, — сказал Себастиан, сцепив пальцы перед собой. — Я не буду тянуть, коллеги. У меня для вас предложение. Служба Церкви, отличный оклад, возможности примерно такие же, местами гораздо лучше. И, разумеется, — он сделал короткую паузу, ровно такую, чтобы слова легли на место, — внеочередное омоложение. Учитывая ваши почки, Морис, я бы не откладывал с ответом.
Бертье и Легран переглянулись. Легран прочистил горло.
— Против кого мы будем работать, генерал? — спросил он по старой привычке, не тратя времени на реверансы. — Русские теперь союзники. Пришельцев… победили.
Себастиан улыбнулся с удовольствием — так он когда-то объяснял очевидные вещи людям, которым платили за то, чтобы они понимали их не сразу.
— Вот поэтому, коллеги, вы до сих пор полковники, — сказал он, и в голосе не было ни грамма злости, только ленивое, почти отеческое сожаление. — Вы всю жизнь искали врага там, где он был написан крупными буквами в задании. А задания не пишут крупными буквами. Задания нужно уметь видеть самим.
Он поднялся, подошёл к окну. Внизу, за стеклом, лежал Рим — купола и черепица в лёгкой дымке жаркого июльского воздуха.
— Церковь теперь с русскими, — сказал он, не оборачиваясь. — Официально, публично, Его Святейшество выпустил специальную энциклику. Но вы оба помните лучше, чем кто-либо, как выглядит человек, для которого эта сделка — не спасение, а измена. Я сам был таким человеком три месяца назад, коллеги. Я сорок лет учил вас, что русские — враг, а Восток — территория, за которой нужно смотреть, не отрываясь. И вот в одно утро мне сказали, что теперь я работаю вместе с ними, а не против них. — Он усмехнулся, всё ещё глядя в окно. — Как вы думаете, сколько ещё людей в этой Церкви пережили такое же утро, как я, и не приняли его так же спокойно?
— Диссиденты, — сказал Бертье тихо.
— Именно. — Себастиан обернулся. — Епископы, которые молчат на камеру и болтают за закрытыми дверями. Люди, для которых новый мир — предательство двух тысяч лет истории. Вот наша первая линия, коллеги.
Легран нахмурился.
— А вторая линия?
Себастиан вернулся к столу, но садиться не стал — остался стоять, опершись руками о спинку кресла. Он сделал паузу, давая им дособрать мысль самостоятельно.
— А вторая, — сказал Бертье, не спрашивая, — та, о которой вы не написали в приглашении.
Себастиан на секунду замолчал, глядя на него с одобрением.
— Вторая линия не будет иметь названия, полковник, — сказал он. — И отчётности тоже не будет — только мне, устно, раз в квартал. Досье заводить на союзника не принято, поэтому досье, которое вы будете вести, официально существовать не будет.
Легран отпил воды и поставил стакан.
— На кого?
— На тех же, на кого мы и так всю дорогу собирали материал, — сказал Себастиан. — Москва никуда не делась. Москва остаётся Москвой.
Легран усмехнулся.
— Дружба дружбой…
— Вот именно, — сказал Себастиан. — Полковник.
Легран и Бертье двинулись было к двери, но Себастиан остановил их коротким жестом.
— И ещё, коллеги, раз уж мы заговорили о делах архивных.
Он подошёл к сейфу в углу — новому, такому же безупречно современному, как всё здесь, — набрал код и достал тонкую синюю папку. Положил её на стол между собой и полковниками, но открывать не стал.
— Мексиканское дело, — сказал он. — Помните?
Легран посмотрел на папку без особого выражения, но и без симпатии.
— Да. Мы только перед Ударом отбрехались от аудита.
— Тогда оцените шутку судьбы, — сказал Себастиан, и в голосе его впервые прозвучало настоящее веселье. — Нашим официальным небесным покровителем — монастыря Святого Духа, в смысле — назначен ваш бывший подопечный. Подполковник Мендоса.
Бертье моргнул, Легран закашлялся.
— Простите, — поправил себя Себастиан с широкой, совершенно искренней улыбкой. — Блаженный великомученик Хоакин Мендоса, конечно же. Решение о причислении к лику святых выйдет в ближайшие месяцы. Раньше это заняло бы полвека. С ним хорошо расплатились.
Он взял папку, подержал её секунду на весу, а потом бросил в открытый ящик стола — небрежно, без всякого ритуала, тем же движением, каким два года назад сам учил Донати прятать неудобные находки.
— Пусть полежит, — сказал он. — На всякий случай. Хотя, признаться, коллеги, впервые в жизни я по-настоящему не знаю, зачем.
Глава 19. Женева
Глава 19. Женева
Женева встречала весной так, как умеет только Женева, — без единого лишнего жеста. Снег на дальних вершинах ещё держался, тонкой, уже сероватой коркой, а внизу, у кромки озера, деревья вдоль набережной успели покрыться той первой, ещё робкой зеленью, которая через пару недель станет самой обычной листвой и перестанет казаться чудом. Воздух был свежим и сыроватым — альпийский весенний воздух, который приезжие фотографируют, а местные просто впускают в дом через форточку вместе с запахом мокрого камня и далёкой, ещё не выкошенной травы.
Здание стояло на прежнем месте, на берегу озера, под всё той же скромной матовой вывеской гуманитарной организации «Мост Надежды». Снаружи оно выглядело аскетично: светлый камень и большие панорамные окна. Вдоль подъездной дорожки тянулись ели, за зиму заметно подросшие и от этого меньше похожие на декорацию, чем в тот год, когда их сажали.
После победы над платформами программы фонда свернули в течение одной недели — разом, одним распоряжением, без всякого благовидного предлога вроде реструктуризации. Персонал получил щедрые выходные пособия и строгие подписки о неразглашении, документы ушли в архив с грифом, который не снимают в пределах человеческой жизни, а здание на берегу озера просто закрыли — свет погас на всех этажах, кроме первого, где ещё месяц по инерции сидел нотариус, оформлявший последние бумаги. Ели снаружи продолжали расти, потому что деревьям не сообщают о закрытии программ, а швейцарские садовники, обслуживающие территорию по контракту, исправно приезжали каждую субботу, — контракт есть контракт, а до конца оплаченного срока оставалось ещё девять месяцев.
Сегодня свет горел только на четвёртом этаже, в кабинете, который по документам давно не значился ничьим кабинетом. Кто-то — судя по свежести пыли на остальных этажах, буквально накануне — снял чехлы с мебели, включил кондиционер и заново запустил диффузор с сандаловым ароматом, который за полгода простоя выветрился, но не до конца: запах узнавался сразу, стоило открыть дверь.
К восьми вечера окрестности набережной обросли тщательно срежиссированным беспорядком, который на профессиональном языке охраны называется «усиленным периметром». Первыми, без опознавательных знаков, неторопливо подтянулись автомобили Святого Престола — три одинаковых чёрных седана с номерами, укрытыми под общегражданскими швейцарскими, — и остановились чуть в стороне от главного входа. Следом, минута в минуту, вошли в переулок бронированные лимузины Конфедерации.
Вертолёты появились без предупреждения — сначала один, потом второй — и вместо того чтобы садиться, легли в широкий круг над озером, держась на высоте, с которой хорошо просматривались набережная, крыши окрестных домов и подходы к зданию. Это было прикрытие — воздушный контур охраны, который в случае необходимости среагирует быстрее любой наземной группы.
Снайперов не было видно вовсе — их и не должно было быть видно, в этом состояла вся суть профессии, — но их присутствие выдавали мелочи, заметные только намётанному глазу: голубь, который вдруг сорвался с одного и того же карниза три раза подряд без всякой видимой причины, и двое муниципальных рабочих в жёлтых жилетах, слишком долго чинивших один и тот же уличный фонарь и ни разу так и не поднявших на него глаза.