Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Барселонета, набережная у маяка. Утро, пятнадцатый день.

Море было спокойным — редкость для этого времени года. Обычно в апреле здесь ещё держится зимняя злая рябь, а сегодня вода была гладкой и тяжёлой, с перламутровым отливом, какой бывает только в первый час рассвета, пока солнце ещё не набрало силы. Себастиан шёл вдоль кромки прибоя, оставляя за собой цепочку следов на мокром песке, и следы сразу затекали водой. Чайки давно проснулись и кружили над рыбацкими лодками у волнореза, кричали резко, требовательно. Он снял ботинки ещё у ступеней и нёс их в руке, связав шнурками. Песок был ледяным, и это было хорошо: последние месяцы он мало что чувствовал так остро, как сейчас ногами.

Он остановился у линии, где сухое переходило в мокрое, и долго смотрел на горизонт. Где-то там, за сизой дымкой, был Балеарский пролив, а дальше — весь остальной мир, который не касался его уже почти два года. Себастиан подумал, что не был здесь с того года, когда расстался с... он не хотел вспоминать её имя даже сейчас, спустя столько десятилетий. Тогда тоже был апрель. Тогда тоже пахло солью и чем-то сладковатым от рыбного рынка, который открывался в шесть.

Он подумал, что это хороший запах, чтобы запомнить его последним. Ветер поменялся, потянул с моря плотнее, и он поднял воротник пальто. По песку, со стороны променада, к нему шли трое. Себастиан увидел их издалека: за пятьдесят лет ремесла глаз сам находит троих, идущих слишком синхронным шагом там, где остальные бредут вразнобой, кто с собакой, кто с кофе навынос. Двое — в неприметных тёмных пальто монастырского кроя. Третий — чуть позади и левее, в простой куртке, но шёл он иначе: слишком плавно и экономно для человека его роста, — под кожей у него было что-то, распределявшее вес не так, как обычная кость.

Себастиан не побежал. Бежать было некуда — за спиной было море, а перед ним, кроме этих троих, только утренний пляж, пустой на километр в обе стороны, если не считать двух рыбаков у волнореза, которые, разумеется, тоже были не рыбаками.

Он подождал, пока они подойдут, глядя на них со спокойным, вежливым любопытством, с каким смотрят на официанта, идущего с не тем заказом.

— Отец Себастиан, — сказал тот, что шёл первым. Немолодой, седой, с обветренным, сухим лицом человека, который сам когда-то ходил по таким же пляжам с таким же поручением. — Прошу вас пройти с нами.

— Братья, — сказал Себастиан и улыбнулся, глядя мимо них, на воду. Потом кивнул на того, что шёл слева и чуть позади. — Это ради дряхлого девяностолетнего старика, у которого даже колени толком не гнутся?

Тот, что шёл первым, не улыбнулся в ответ, но лицо его смягчилось — профессионально, почти уважительно.

— Не такого уж и дряхлого, генерал Леклер, — сказал он. — В вашем деле последняя запись о состоянии сердца сделана полтора года назад, а три месяца назад вы прошли по набережной девятнадцать километров без остановки, при пульсе, который не поднимался выше девяноста. Сеньор Посредник отпирался недолго. То есть вообще не отпирался.

Себастиан на мгновение замер, и что-то в груди у него — не больное сердце, а выше, ближе к горлу, — тихо оборвалось. Он посмотрел на говорившего внимательнее, чем смотрел на кого-либо за последний год.

— Тогда вы знаете, — сказал он ровно, — что бояться меня действительно нет причин.

— Мы не боимся, генерал, — сказал второй, до этого молчавший, помоложе, с внимательным, почти извиняющимся лицом. — С нами Страж, потому что таков протокол. Вы его знаете.

Себастиан кивнул. Объяснение его устроило: оно было правдой, а за пятьдесят лет он привык уважать правду больше, чем вежливость. Он в последний раз посмотрел на море. Волна набежала на песок, лизнула его босые ступни и отступила, унося с собой цепочку следов.

— Что ж, — сказал он. — Ведите. Надеюсь, хотя бы кофе у вас приличный.

Первый из троих сделал приглашающий жест, и они пошли вверх, к набережной, туда, где у ступеней стоял неприметный серый фургон с работающим на холостых оборотах двигателем. Себастиан шёл между ними, не оборачиваясь, оставляя за спиной море и весь тот отрезок жизни, который начался ещё до Контакта и теперь заканчивался там же, где начинался, — на песке, в апреле, при свете, ещё не успевшем стать жёлтым.

Сицилия, окрестности Таормины. Вилла «Сан-Дженнаро». Начало лета.

Два месяца он провёл, слушая мир через открытое окно на втором этаже. Охрана, приставленная к нему, была вежлива до странности, и никто ни разу не сказал ему «нельзя». Просто ворота были заперты, а за воротами дежурила машина, которая никуда не уезжала. Вместе с запахом цветущих лимонов и далёким шумом моря под обрывом к нему приходили новости — сначала урывками, потом сплошным потоком. Он слушал их по вечерам, сидя в плетёном кресле на террасе с чашкой остывающего кофе и глядя на Этну, над которой лениво поднимался и таял в вечернем свете дымок.

Он слушал про переговоры в Женеве. Про новый статус Церкви. Про омоложение, теперь официально дозволенное Святым Престолом. Про то, что где-то в закрытых кулуарах уже готовят процесс беатификации подполковника Хоакина Мендосы — посмертно, ускоренно, с формулировками про мученичество за спасение человечества, — и Себастиан принимал это без всякого удивления, с усталым узнаванием, как смотрят на давно предсказанную развязку надоевшей партии.

В конце июня к вилле подъехала машина — тёмный, безупречно неприметный седан с ватиканскими номерами. Из неё вышел монсеньор Альдо Вителли, личный секретарь кардинала Конти, — молодой, в идеально сидящей чёрной сутане, с тонкой кожаной папкой под мышкой. Себастиан узнал его сразу: видел дважды издалека, на приёмах, куда его самого никогда не приглашали как равного.

— Отец Себастиан, — сказал Вителли с лёгким вежливым поклоном. — Его Высокопреосвященство просил передать это лично, а не через курьера.

Они прошли между рядами лимонных деревьев, туда, где стояла старая каменная скамья, наверное, ещё позапрошлого века. Вителли сел рядом — не как вышестоящий, а как человек, которому явно было велено проявить максимум почтения, — сложил руки на кожаной папке и заговорил размеренно, тоном человека, зачитывающего заученный и многократно согласованный текст:

— Его Высокопреосвященство просил передать следующее, отец Себастиан. «Изменившаяся политическая линия Святого Престола не позволяет нам разбрасываться столь опытными кадрами. Дело в отношении вас закрыто без последствий». Жандармерия предлагает вам должность заместителя предстоятеля монастыря Святого Духа.

— Контрразведка, — сказал наконец Себастиан, не спрашивая, а просто пробуя слово на вкус.

— Контрразведка, — подтвердил Вителли.

Себастиан сухо усмехнулся.

— Пятьдесят лет, — сказал он. — Пятьдесят лет я делал одно и то же дело. Смотрел на восток и считал, сколько у них ракет, агентов, денег, времени. Это было моей единственной профессией, монсеньор.

Он сложил лист вчетверо и посмотрел на собеседника без обычной своей иронии в глазах.

— Скажите мне прямо. Мы что теперь, служим русским?

Вителли помолчал секунду, давая Себастиану услышать собственный вопрос со стороны.

— Лучше, отец Себастиан, — сказал он тихо. — Мы теперь вместе с русскими.

Над лимонными деревьями прошёл лёгкий ветер, стряхнул с одной из веток несколько белых лепестков, и они, кружась, опустились на каменную плиту у его ног — туда, где четыре с половиной века назад, наверное, так же падали лепестки на кого-то другого, кто тоже думал, что знает, за что воюет.

Рим, монастырь Святого Духа. Офис на четвёртом этаже. Конец июля.

Кабинет мало напоминал монастырь — разве что распятие в углу, простое, тёмного дерева. Всё остальное было безупречно современно: панорамные окна и стол без единой лишней бумаги. Себастиан сидел за этим столом, откинувшись в кресле, и с почти детским удовольствием разглядывал собственную руку на подлокотнике — гладкую, без единого старческого пятна. Сорок пять лет. Официально, с печатью, без всяких Посредников и подпольных капсул. Он поймал себя на том, что за месяц так и не привык до конца — то и дело тянулся поправить очки, которых больше не носил, потому что зрение выправилось вместе со всем остальным.

1210
{"b":"982732","o":1}