Клим тем временем сел на постели, спустил ноги – легко, без всякой немощи, – и, поднимаясь, прошёл мимо Глеба близко, плечом. И, проходя, обронил тихо, не для Жильцова, одному Глебу, сухим голосом, без злости и тепла, только со знанием:
– Хорошо читаешь, лекарь. Чужое тело – как по писаному. – Он приостановился на полшага, и Глеб затылком почуял чужой взгляд на своей спине, между лопаток, там, где сидит под рёбрами тайна. – Гляди, чтоб своё так же ладно прочлось. Поведёт ещё разок, как давеча повело, – не я один замечу.
Он вышел, не оглянувшись. Глеб остался стоять с холодом вдоль хребта: чужой палец лёг точно на место, которое он прятал от всего света.
Заметил. Не Жильцов – этот. Лазутчик, которому ремесло – замечать. Он видел заминку и понял, что заминка не пустая. Он не знает, что под ней, – но знает, что под ней что-то есть. И ушёл, унеся это знание неизвестно кому.
Доложить об этом канцлеру Глеб не мог – доложить значило объяснять, отчего его повело, а объяснять было нечем, кроме правды, которой нельзя. Утаить – значило впервые утаить от проверяющего канцлера то, что тот, может, и так уже знает с чужих слов. Оба выхода были закрыты. В этот момент вернулся Жильцов с последним.
– Его сиятельство кланяется, – сказал управляющий, протягивая Глебу тяжёлый кошель. – За верный глаз. И велел передать: завтра дел тебе не будет. Отдыхай, набирайся сил, лекарь, ты ему понадобишься крепким – на той неделе поедешь в одно место, потоньше прежних. – Он чуть улыбнулся. – А нынче и завтра ты сам себе хозяин. Заслужил.
И ушёл, не зная – Глеб видел, что не знает, – что подарил этим самым «сам себе хозяин» тот единственный свободный вечер, на который был назначен у водовзводной башни чужой, тайный, смертельно опасный зов.
Назавтра, как стало смеркаться и над верхним ярусом поплыл, тяжёлый и медный, благовест от Пяти Ран, Глеб вышел из канцлерского дома один. Сказался идущим к Ставрову за травами – к Ставрову он и впрямь зашёл, чтоб не соврать ни словом, взял у старика мешочек сушёного и потолковал для виду, а после, дворами, узкими ремесленными проулками, что показывала ему когда-то по памяти Таисьина наука, пошёл вниз, к воде, петляя и оглядываясь, ловя спиной, не идёт ли следом канцлерова тень. Раз ему почудилась эта тень – шаги за углом, мерные, – и он переждал в подворотне, у самого горла держа сердце, пока шаги не стихли в стороне. Показалось ли, ушёл ли след – он не знал.
Прачечная улица легла перед ним в синих сумерках, пустая, стылая, с чёрной водой канала и тёмной горбатой башней водовзвода у моста. Благовест отгудел и смолк. Глеб встал в тени башни, где было велено, один, и стал ждать, считая удары собственного, чуть сбивающегося сердца.
Долго никто не шёл. А потом из густой темноты под мостом, там, где стояла, оказывается, всё это время крытая лодка, поднялась тёмная фигура, закутанная от глаз, и пошла к нему по сходням неспешно и уверенно; место выбрала она сама. Шагах в трёх фигура остановилась. Подняла руку. Отвела с лица край тёмного плата.
И Глеб, давно не дававший себе ни на что надеяться, узнал – и узнавание ударило его крепче всякого эха.
Глава 12 Кольцо
Ольга.
Глеб узнал её прежде, чем разум успел сложить имя, – узнал по тому, как она стояла. Прямо, без страха, чуть отставив ногу, готовая в любой миг отступить к лодке или шагнуть вперёд, – поза выдавала привычку считать пути к отходу. Плат она отвела одной рукой, второй держа его край у горла, и в синих сумерках лицо её было бледным, тонким, со знакомым острым подбородком и теми светлыми глазами, что он помнил по библиотеке Северной Академии, по рассвету над раскрытыми родовыми книгами. Глаза были те же. А всё остальное – другое.
Вода под мостом дышала холодом, чёрная, маслянистая, несла к морю мелкий сор и дрожащие пятна газового света с дальнего фонаря. Где-то выше, на ярусах, ещё догорал вечерний город – стук колёс по брусчатке, далёкий смех, лай собаки, – а здесь, у самой воды, под горбатой башней водовзвода, было пусто и тихо, как на дне колодца. Хорошее место для того, чего не должно случиться. Лодка стояла под сходнями, крытая рогожей, и в ней, Глеб разглядел, темнела вторая фигура – гребец, свой, посаженный так, чтобы видеть оба конца улицы. Всё было устроено холодной, привычной рукой.
Пару месяцев назад, на севере, в Ольге ещё проступала боярышня: гордость, выправка, привычка, что за неё есть кому встать. Теперь этого не было. Перед ним стоял игрок, что и здесь, в столице, прожила эти недели одна, без рода за спиной, считая каждый шаг. Лицо осунулось, скулы проступили резче; под глазами легла та особая тень постоянной настороженности, не отпускающей и во сне. Руки она держала неподвижно, но костяшки на той, что у горла, побелели – единственное, что выдавало, чего ей стоило это спокойствие. Глеб прочёл всё это в один взгляд, привычно, по-лекарски, и привычность не помешала тому, что в груди у него сорвалось и пошло частить – не от эха, от другого, давно забытого.
– Не подходи близко, – сказала она тихо, прежде всякого приветствия, и в голосе не было ни радости, ни тепла, один холодный расчёт. – Стой, где стоишь. Если за тобой шли, пусть видят двоих, что сговариваются о цене, и только. Лекарь и сводня. Понял?
– Понял. – Глеб остался стоять. «Сводня. Она и легенду заготовила. Лодка, гребец, час вечерни, когда улицы пусты, и история на случай чужих глаз. Это не та, что читала мне книги на рассвете. Эту полгода учили те, у кого учатся не от хорошей жизни».
– За тобой шли?
– Не знаю. – Врать ей было незачем. – Думаю, нет. Но поручиться не могу. Я петлял дворами.
– Петлял он. – В голосе её мелькнуло злое и усталое разом. – Я месяц высматривала, можно ли к тебе вообще подойти. Месяц выходило – нельзя. Вокруг канцлерова дома соглядатаев больше, чем нищих на паперти. Я знаю в лицо четверых, что сидят на твоей улице посменно, и не знаю ещё стольких же. А ты – «петлял». – Она перевела дух, сбавила. – Ладно. Сделанного не воротишь. Раз вышел чисто – говорим быстро и расходимся.
– Давно ты здесь?
– Достаточно. – Она не сказала сколько, и это было ответом: достаточно, чтобы обрасти своими ходами, своими людьми, своими тайнами, в которые пускать его не торопилась. – Приехала к весне, как и собиралась. Только приехала не та, что уезжала. И ты, я смотрю, не тот.
– Не тот, – согласился он. И, поглядев на неё ещё раз, на эту новую жёсткую складку у рта, на просчитанную лодку, на гребца, добавил тише: – Тебя тут согнули, Ольга. Я вижу. Не сломали – согнули.
Она дёрнула подбородком, будто он тронул живое.
– А ты лечи тех, кто тебя просит, лекарь, – сказала она резко. – Меня лечить не надо. Меня выпрямит одно – когда увижу канцлера в могиле. Верхнего яруса ему хватит. До тех пор я согнута настолько, насколько нужно, чтоб дожить до этого дня. – И, помолчав, без перехода, уже без злости, глуше: – Бабка сказывала, ты вытащил какого-то их казначея из могилы. И своего десятника с распоротым нутром. Значит, руки те же. Хорошо. Руки нам понадобятся.
Они стояли в трёх шагах друг от друга, у чёрной воды, и между ними лежали эти три шага и несколько месяцев, и Глеб вдруг ясно понял, что не знает, как их пройти. На севере было проще. Там она надела ему на палец кольцо, отдала родовую поруку и уехала, а он остался, увозя на пальце чужую судьбу и не до конца поняв её вес. Теперь вес стоял перед ним во плоти и смотрел светлыми спокойными глазами, и от этого взгляда было труднее, чем под взглядом канцлера.
Под рёбрами шевельнулся жилец – лениво, вполсилы, повёл по холодному воздуху и опал. Тут не было ни крови, ни смерти, ни чужого страха, которым он кормился; тут была только женщина у воды, и огневику до неё дела не было. Глебу на миг стало странно легко оттого, что хоть здесь, рядом с ней, чужая тварь в нём молчит. «Один угол меня, где тебя нет. Хоть один».
– Кольцо при тебе? – спросила Ольга.
– При мне. – На руке он его не носил – такое кольцо на пальце канцлерова лекаря заметили бы и спросили, чьё. Он носил его на шнурке, на шее, под рубахой, у самого сердца. Вытянул, показал на ладони: тусклый серый металл, родовой знак Зориных, нагретый теплом его тела. – Здесь. Всегда при мне.