Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

***

Клочок Глеб развернул не сразу – после, один, у окошка, спиной к двери. Бумага была серая, дешёвая, аптекарская, и написано было коротко, рукой, которую он не знал, – не Аграфениной, та писала острее. «Кто здоров – не зовёт лекаря открыто. Завтра ввечеру, как ударят к вечерне у Пяти Ран, будь у водовзводной башни на Прачечной, один. Ждать будут. Жги это». И всё. Ни имени, ни печати в самом письме – печать была снаружи, на воске, чтоб он узнал, от кого, и не было внутри, чтоб не узнал чужой, если перехватит.

Глеб поднёс бумагу к свече и держал, пока та пепел растёр пальцем. «Жги это» он понял и без приказа. Тот, кто писал, знал столицу лучше его и боялся её больше, и оттого осторожность письма была сама по себе вестью: меня ищут люди, что играют насмерть и знают цену каждой бумажке. Зорины. Те, у кого мужа взяли за девять дней по открытому прошению. Они не зовут попусту.

«Завтра ввечеру. У водовзводной башни. Один. А нынче надо мной – канцлеровы глаза, и нынче же Жильцов придёт пробовать меня на зуб. Между этими двумя зовами и придётся теперь жить: один тянет наверх, к канцлеру, в петлю; другой – вбок, к Зориным, в темноту, которую канцлеру знать нельзя. Оступлюсь на одном – уронит другой».

Жильцов пришёл за полдень, когда Глеб успел урвать пару часов мёртвого сна и снова стать годным. Пришёл сам, как давеча, и опять это сказало о деле больше слов: то, что доверяют не лакею, доверяют не зря.

– Отдохнул, лекарь? – Управляющий оглядел его тем своим оценивающим взглядом, каким мерил всё – людей, лошадей, товар, – прикидывая, на что годен и почём. – Хорошо. Дело тебе будет лёгкое с виду. Гость у нас в доме третий день живёт, в задней горнице. Назвался Климом, странником, шёл-де на богомолье, в дороге занедужил, упросился под кров до выздоровления, на канцлерову милость. Его сиятельство милостив, пустил. – Жильцов говорил тихо, гладко, и в этой гладкости Глеб уже умел слышать второе дно. – Только вот незадача. Хворь у странника какая-то… неспешная. Лежит, охает, а ни лучше ему, ни хуже. Челядь шепчет – не помирает и не встаёт, чудно. Сходи, лекарь, погляди. Скажи мне прямо, чем хвор и долго ли ещё проживёт под нашим кровом. Его сиятельству любопытно, что за птица.

«Странник, что занедужил прямо под дверью канцлера и третий день не помирает и не встаёт. Богомолец, которого пустили из милости, а кормят и стерегут. Вот она, проверка. Либо этот Клим – подсадка канцлера, велено ему лежать и хворать, чтоб поглядеть, как я его читаю и что доложу. Либо Клим – чужой соглядатай, что вполз сказавшись хворым, и канцлер вправду не знает, кто он, и хочет, чтоб я разглядел. А вернее всего – и то, и другое разом: канцлер проверяет и меня, и гостя одной рукой».

– Погляжу, – сказал Глеб просто. – Веди.

Клим лежал в задней горнице, тёплой, без окон на улицу, и при виде лекаря тонко, привычно застонал, закатывая глаза, – так стонут оттого, что положено стонать. Мужик был лет сорока, сухой, жилистый, с тем дублёным, обветренным лицом, какое бывает у людей дороги. Лежал под одеялом, держался за живот, шептал про резь и слабость.

Глеб сел рядом и принялся слушать тело; стоны он отбрасывал, они лгут. Взял запястье. Пульс под пальцами шёл полно, размеренно – пульс отдыхающего здорового мужика. Третий день нутряной рези такого не оставляет. Тронул лоб, заглянул под веки, велел показать язык. Кожа сухая, прохладная – никакого жара. Глаз ясный, белок чистый. Язык розовый, влажный, без того серого налёта, какой кладёт на язык всякая нутряная хворь. Глеб надавил ему на живот – там, где при настоящей рези человек взвоет и закаменеет, – и Клим послушно охнул, но мышцы под ладонью у него остались мягкими, и охнул он на полмгновения позже, чем надо, разумом..

«Здоров. Здоров как бык. Ни рези, ни жара, ни хвори – ничего. Лежит и играет больного, и играет средне, на дворню сойдёт, на лекаря – нет. Тело сытое, отдохнувшее, ладони… – Глеб мельком глянул на руки мнимого больного. – Ладони не страннические. Мозоль не от посоха. Мозоль на правой, поперёк, у большого пальца, – такая ложится от рукояти. Этот не богу молиться шёл».

Когда он наклонился ближе, разглядывая чужие руки, мнимый Клим вдруг перестал стонать. Глаза его – только что мутные, страдальческие – на одно короткое мгновение глянули на Глеба остро, трезво, прицельно, как глядит охотник на дичь. Мгновение, не дольше. И в это мгновение под рёбрами у Глеба рвануло.

Огневик поднялся разом, без зова, как пёс вскидывается на чужого в дому. Чужая злость, чужая готовность ударить хлынула вверх, к горлу, к ладоням, и Глеб ощутил знакомое, страшное: жар, толкнувшийся в кончики пальцев, желание – не своё, чужое – полыхнуть. На один удар сердца он завис над пропастью. Полыхни сейчас хоть искрой, хоть жаром из ладони – и этот трезвый прицельный взгляд увидит то, чего видеть нельзя никому: что безродный лекарь носит в себе Печать. А за такое в этом городе приходит не пристав. За такое приходит Орден.

«Назад. Назад, тварь. Не теперь. Тут глаза».

Он задавил жильца – грубо, насухо, болью, как зажимают рвущийся сосуд голой рукой, без всякой тонкости, потому что на тонкость не было мгновения. Задавил. Жар откатил. И всё это – вскид, пропасть, зажим – уместилось в один тот удар сердца, за который Клим успел только моргнуть и снова напустить на глаза муть. Но Глеб, отводя руку, краем глаза поймал, что Жильцов, стоявший в дверях, чуть сдвинул брови. Не понял – понять было нечего. Но что-то заметил. Заминку. Тень. То, как лекаря на миг повело над здоровым мужиком.

Глеб встал и неторопливо отёр руки тряпицей, будто всё шло как надо.

– Ну? – спросил Жильцов от двери. – Чем хвор твой странник?

– Ничем, – сказал Глеб громко, прямо, так, чтоб слышал и сам Клим. – Здоров, как ты да я. Ни рези, ни жара, ни хвори. Пульс сытый, язык чистый, живот мягкий. Стонет – а нутро спокойное. Болезни тут нет, Аникей Петрович. Тут другое.

Клим под одеялом замер. Жильцов медленно, очень медленно поднял на Глеба глаза, и в гладком его лице впервые проступил настоящий, незаёмный интерес.

– Договаривай, лекарь.

– А чего договаривать. – Глеб кивнул на лежащего, не понижая голоса, и в этой открытости был расчёт – он давал понять обоим разом, что игры видит. – Человек дороги, это верно: лицо ветром бито, кожа на руках дублёная. А только не богомолец. У богомольца мозоль от посоха – по всей ладони, сплошная. У этого мозоль поперечная, у большого пальца, на правой руке. Такую кладёт рукоять – ножа ли, сабли. И лежит он не как хворый – хворый ищет, где помягче, ворочается от рези. Этот лежит вытянувшись, ногами к двери, будто на дозоре. Здоровый, крепкий, рукам привычен к железу человек третий день играет под вашим кровом немощь. Зачем – не моего ума дело. Моё дело – тело. Тело говорит: перед вами не больной. Перед вами лазутчик.

В горнице повисла тишина. Клим больше не стонал – незачем стало. Он лежал и смотрел на Глеба уже не таясь, открыто, тем тяжёлым взвешивающим взглядом, каким один опасный человек меряет другого, нежданно оказавшегося опаснее, чем думали.

А Жильцов вдруг тихо, сухо рассмеялся.

– Складно, – сказал он, и в голосе его было то же слово и та же интонация, с какой накануне дивился Глебу сам канцлер. – Ах, складно, лекарь. – Он шагнул в горницу, глянул на Клима сверху и бросил слуге коротко, буднично: – Будет. Слышал? Подымайся. Отыграл. – И снова к Глебу, уже мягко, почти ласково: – Его сиятельство велел тебя проверить. Сам, поди, понял? По глазам вижу, что понял с порога. Клим – наш. Из тех, кому велено быть кем скажут. Третий день тут немощного валял – а перед тем троих лекаришек дворовых обманул, те ему хворь по справочнику расписали, лишь бы угодить. Ты один сказал, как есть. – Жильцов покивал, пряча, по обыкновению, истинную свою мысль за гладкостью. – Его сиятельство будет доволен. Глаз у тебя верный, лекарь. И язык, что не врёт даже там, где соврать было б сытнее. Редкий товар. Дорого стоит.

«Сытнее. Вот оно. Они проверяли не умею ли я читать тело – это они уже видели на Хвощове. Они проверяли, совру ли я в угоду. Подложили здорового и стали ждать: сочиню ли я ему хворь пострашнее, чтоб показать своё усердие, выслужиться, набить себе цену лекаря, при котором у канцлера завёлся загадочный больной. Польщусь ли. А я сказал, как есть. И тем купил то, что им дороже всякой лжи, – веру, что я не лгу. Заплатил правдой за будущую ложь, как тогда с Хвощовым. Только теперь я знаю, что они так проверяют. И они знают, что я знаю. Мы прибавили друг про друга по строчке, и оба сделали вид, что это просто служба».

1447
{"b":"982732","o":1}