Острожский к рассвету задремал – тем тяжёлым полузабытьём вымотанного тела, что хуже всякой бессонницы, но всё же отдых. Когда самое страшное миновало и руки наконец могли отдохнуть, поднялся жилец.
Поднялся жадно. Всю ночь, пока Глеб выхаживал старика над краем смерти, огневик ворочался под рёбрами, ловил эту близкую смерть, тянулся к ней, как тянется пёс на запах крови из-за двери. А теперь, в усталой предрассветной слабости хозяина, выпростался и потёк – чужой жар, чужая злая бодрость, чужой привкус во рту, табак и одеколон того давнего щёголя, чью Печать Глеб носил в себе с самого севера.
«Тихо. Назад. Тут нет смерти для тебя. Тут больной, которого я вытащил».
Жилец заворчал – не словами, словами он тем глухим недовольным гулом, что Глеб научился различать, – и отполз неохотно. Но отполз медленнее, чем месяц назад. И тяжелее дался зажим. Глеб отметил это холодно, привычно, как отмечал в себе всякий новый симптом, и убрал подальше, к тому, что копилось в нём и давило всё сильнее.
А потом случилось другое, и от другого Глебу стало много холоднее, чем от жильца.
Он сидел у постели в сером рассветном свете, вымотанный второй бессонной ночью за неделю, и от нечего делать, по старой лекарской привычке держать руку на себе самом, нащупал собственный пульс. Просто так. И замер.
Восемнадцать лет было этому телу. Восемнадцать. Сердце в восемнадцать должно идти как часы хорошего мастера – сильно, без единой запинки, с тем избытком, какого хватит на любую гонку и любую беду. А под его пальцами оно шло не совсем так. Не плохо – здоровое ещё сердце, крепкое. Но раз, едва уловимо, на сотом ли, на двухсотом ударе, оно дрогнуло. Сбилось на самую малость и тут же выправилось. Так дрожит не сердце восемнадцати лет. Так дрожит сердце, которое пожило.
Глеб сидел и слушал себя, и в нём подымалось то, чего он гнал от себя все эти месяцы и больше не мог гнать.
«Аглая говорила про две цены. Голоса – одна, я их ношу, я их знаю. А вторая – годы. „Дар твой укорачивает век, мальчик”. Я думал – это потом, это нескоро, это пугало, чтоб я не зарывался. А оно уже здесь. Сердце в этом теле дрогнуло как не должно дрогнуть до седых висков. Дар берёт не только чужими голосами под рёбрами. Он берёт мной самим. Тратит меня, как я нынче тратил канцлера, – подхлёстывает и тем изнашивает. Я выхаживаю врага, чей век под пальцами считаю, а свой собственный, выходит, уже укоротил – и не знаю на сколько».
Он отнял руку от шеи. Поглядел на эту руку – молодую, восемнадцатилетнюю, с ещё мальчишески тонкими запястьями, в которой жил, считал и резал человек, проживший сорок один год до этого тела и неведомо сколько потерявший после. И впервые за всё время ему стало не за дом, не за Демьяна, за себя. Просто, голо, по-человечески. Он отложил и этот страх – туда же, к жильцу, к остальному невыговоренному, – потому что больной на постели был важнее, а себя он привык ставить последним.
Острожский шевельнулся, разлепил веки. В сером свете лицо у него было землистое, опавшее, старое до жути, но глаза – глаза уже смотрели ясно, и в них уже смотрел другой человек.
– Жив, – сказал он хрипло. Не спросил – удостоверил. Ощупал себя изнутри тем вниманием, с каким человек проверяет, всё ли на месте после падения, и остался доволен. – Жив и тут. Твоя работа, лекарь?
– Ваша, ваше сиятельство, – сказал Глеб. – Сердце ваше. Я только не дал ему сорваться. Боярышником поил всю ночь. Простая трава, а вас с того края сняла.
– Боярышник. – Канцлер усмехнулся краем серых губ. – Бабкина трава. Которой дворню от сердечной маеты поят. А меня, первого человека державы, ею с того света тянут. – Усмешка стала суше. – Хорошо, лекарь. Скромно. Дёшево. Незаметно. Мне такое по нраву.
Он помолчал, набираясь сил для слов, и Глеб видел, как с каждым вздохом в него возвращаются кровь и броня. Ночью страх смерти оставил старика нагим и доверчивым. Теперь, отойдя от края, он торопливо надевал обратно всё то, что снял ночью, и доверие надевал обратно тоже, поверх, как кафтан, – теперь доверие стало расчётливым: доверять было выгодно.
– Я нынче ночью много тебе наговорил, – произнёс он наконец, и голос был сухой, прощупывающий. – Про то, что ты – ниточка, на которой я вишу. Про то, что повязаны. – Он смотрел на Глеба в упор, и в опавших глазах не было ни тепла, ни сна. – Так вот, лекарь. То была правда. И оттого, что правда, я нынче и должен тебя проверить. Человеку, что держит твою жизнь в кулаке, мало верить. Человека, что держит твою жизнь в кулаке, надо знать насквозь. Понимаешь меня?
«Понимаю. Слишком хорошо понимаю. Ночью ты испугался и доверился, а к утру испугался того, что доверился. Волк, которому пришлось опереться на чужую руку, эту руку теперь будет грызть, проверяя, не подломится ли. Я подобрался к нему вплотную – и этим сам подставился под его взгляд. Вскрываю его – а он вскрывает меня».
– Понимаю, ваше сиятельство, – сказал Глеб вслух без обиды. Скрывать ему было нечего. – Дело ваше. Проверяйте.
– Вот и славно, что понимаешь. – Острожский откинулся на подушки, прикрыл глаза, выгоняя себя из слабости силой воли. – Жильцов нынче придёт к тебе. Даст дело. Сделаешь, как велит, и в точности, и доложишь ему всё, как было, ничего не утаив. А я погляжу со стороны, что за человек мой новый лекарь, когда думает, что глядят его глазами. Ступай покуда. Отдохни. Ты мне нынче нужен будешь свежим.
Глеб поклонился и вышел, и в спину ему смотрел старик, которому он этой ночью спас жизнь и который к утру за эту самую спасённую жизнь решил его проверить.
Демьян не спал. Демьян в эти дни спал чутко, вполуха, как спят выздоравливающие солдаты, у которых тело ещё слабо, а служба уже свербит. Он сидел на своей лежанке, привалившись к стене, бледный, осунувшийся после ранения, без селезёнки своей, но – сидел, и при виде Глеба в его лице отпустило то, что держалось всю ночь.
– Воротились, – сказал он негромко. – Цел. А я тут, барин, всю ночь… – Он не договорил, поморщился. Слово «извёлся» в его солдатском словаре было стыдным, и он его проглотил. – Стерёг.
– Стерёг, – согласился Глеб и сел напротив, тяжело, всем телом чуя вторую бессонную ночь и то новое, холодное, что нащупал у себя в груди. – Стерёг, Демьян. Спасибо.
– Худо хозяину? – Демьян спросил без участия к хозяину, которого как спрашивают о погоде на завтрашний поход– по делу.
– Худо. Я подлатал. – Глеб потёр лицо ладонями. – Поживёт ещё. Нам с тобой пока нужно, чтоб поживёт.
Демьян кивнул по-военному: приказ не его дело понимать, его дело исполнить. Потом оглянулся на дверь, проверил, нет ли чужого уха, и сунул руку под лежанку.
– Барин. Тут пока вас не было… дело одно. – Он говорил тихо, очень тихо, тем шёпотом, каким передают то, чего стены знать не должны. – Прибегал давеча малец от Ставрова. От аптекаря. Будто за снадобьем от меня, для раны. Снадобье и впрямь принёс, вот оно. А только в склянку, под пробку, ещё кое-что было вложено. Не лекарство.
И он протянул Глебу на широкой солдатской ладони маленький, туго свёрнутый клочок бумаги, а поверх бумаги – Глеб увидел и закаменел – лежал крохотный оттиск воска. Печать. Не аптекарская. Не канцлерская. Печать, которую он держал в руках единственный раз в жизни, на дальнем севере, в холодной библиотеке, когда ему в ладонь легло кольцо-порука и чужая судьба, – родовая печать Зориных.
– Малец сказал только, – шепнул Демьян, глядя Глебу в лицо и не понимая ещё, отчего оно так переменилось, – велено передать в руки, тайно, и что весна, мол, ранняя нынче. Я ничего не понял, барин. А ты, гляжу, понял.
Глеб сжал клочок в кулаке, и воск чуть подался под пальцами, тёплый от близости тела.
«Весна ранняя. Зорины. Печать рода, которой поручаются за того, за кого готовы умереть. Здесь, в столице, под самым носом канцлера, который ночью велел проверить меня насквозь и к утру посадил мне на хвост собственные глаза. Кто-то из Семи Мостов тянется ко мне – тайно, через аптекаря, через раненого Демьяна, минуя все двери канцлерского дома. А весна ранняя – это значит, что та, кого обещали к весне, уже здесь».