– За ценой, – сказал Глеб. – Иначе не пришёл бы.
– Так и слушай.
Она помолчала, глядя в огонь.
– Сперва ответь мне на одно. Когда ты того огневика выпотрошил, что ты почувствовал? Боль не считаю, боль дело понятное. Что ещё? Не торопись.
Глеб задумался. Он вспоминал тот миг – распахнувшийся зев, втянутый огонь, раскалённую проволоку сквозь руку. И потом, после, когда отпустило, было что-то ещё. Что-то, на что он тогда не обратил внимания, списав на дурноту.
– Голос, – сказал он медленно. – Обрывок, без слов.
– Про что обрывок?
– Про страх. Чужой страх, не мой. – Он поднял глаза. – И запах. Табак и одеколон, которого на мне нет.
Аглая кивнула, и лицо у неё стало мрачным.
– Тебе не померещилось. Это и есть цена.
– Говори.
– Когда ты отнимаешь Печать, ты отнимаешь не одну Силу. – Старуха говорила медленно, будто клала камни. – Ты забираешь кусок человека. Эхо. Обрывок души, что был в ту Печать вплавлен. Его страхи. Его привычки. Его память. Его голос. И всё это входит в тебя вместе с Силой и в тебе оседает.
– Надолго?
– Насовсем.
В лачуге стало тихо. Трещал огонь.
– Одна Печать – один жилец, – продолжала Аглая. – Слабый, тихий. Ты его сейчас и не слышишь почти, так, мелькнёт раз в неделю. Это покуда он один. А ты ведь не остановишься, я тебя уже вижу.
– Допустим.
– И с каждой Печатью в тебе будет селиться новый. Два, три, пять, десять. И все они будут в тебе жить. Шептать. Лезть наружу. Подсовывать тебе чужой страх и чужую охоту как твои собственные. И ты перестанешь понимать, где кончаешься ты и начинается тот, кого ты съел.
Глеб слушал, и по спине шёл холод – не от страха, от понимания. Вот почему это приговор. Не Орден даже. Вот это.
– Чем кончается? – спросил он. – Договаривай, я не из пугливых.
– Безумием, – сказала старуха просто, без нажима, и оттого вышло страшнее. – Все кончали одинаково. Сперва он сильнее всех: сожрал десяток мастеров, носит в себе десять Сил, непобедим. А после жильцы берут своё. Чужие души в одной голове грызутся меж собой и с хозяином. Носитель себя теряет. Не помнит, кто он. Говорит чужими голосами. Слышит тех, кого съел.
– И?
– И конец один из трёх. Петля, костёр или собственная сила его разрывает. – Аглая поглядела на него. – Орден жжёт их заранее. Там и страх, и милость.
Глеб сидел и складывал. Дар давал ему отнимать чужую Силу и становиться сильнее любого. И за каждую отнятую Печать он селил в себе кусок чужой души. Чем больше глотаешь, тем сильнее. И тем ближе к тому, чтоб перестать быть собой. Сила и гибель росли одной рукой.
– Есть предел? – спросил он. – Сколько можно, прежде чем возьмут верх?
– У всех по-разному.
– От чего зависит?
– От тебя. – Аглая пожала плечом. – Кто послаб духом, того и три жильца с ума свели. Кто покрепче – десяток носил, а то и поболе. Чем твёрже человек знает, кто он есть, тем больше чужих в себе выдержит, не растворившись.
И тут Глеб впервые за весь разговор почувствовал опору. Чем твёрже знаешь, кто ты, тем меньше весит чужой ярлык. Он был сорок один год, две войны и двадцать лет у стола, и знал про себя всё до последней косточки. Военный медик. Тот, кто вытаскивает до конца.
Пока дышишь – работай. Это сидело в нём не мыслью. Это сидело хребтом. Растворить такой хребет будет непросто.
– Аглая. А с жильцами можно что-нибудь сделать? Заглушить? Подчинить? Или только терпеть?
Старуха посмотрела на него долго. И перекошенное лицо у неё дрогнуло.
– Вот это правильный вопрос, боярчик. Все, кого я знала, спрашивали другое: как глотать побольше да как стать посильнее. А ты спрашиваешь, как не сойти с ума.
– Так можно?
– Наверняка не скажу. Книги про Глотающих пожгли вместе с носителями. – Она помолчала. – А слыхала я вот что. Были среди прежних редкие, которые не хватали что попало, а выбирали.
– Как выбирали?
– По нутру. Огневик брал огневика, и жилец в нём селился родственный и не так грыз. А кто мешал в себе огонь со льдом, воина с трусом, святого с душегубом, того и разрывало скорее.
– Стало быть, правило простое. Глотать с разбором.
– Простое, – согласилась Аглая. – Только исполнять его тяжелее всего, потому что глотаешь ты не когда выбрал, а когда прижало.
Глеб кивнул. Это было много. Это было правило, а правила он любил. И тут же понял главное про Кадыка. Дикий дар смотрящего – сырая Сила без огранки. А за ней стоит душа. Душа уличного хищника, который ломает беглых для примера и держит квартал в страхе.
Родственная ли она ему? Поперёк. До самого нутра.
– Аглая. А что будет, если сожрать совсем чужого? Мразь, которую ты презираешь.
Старуха нахмурилась.
– Зачем тебе? Я ж сказала, таких не глотай.
– Затем, что мне, может, придётся. Если выбор станет: сожрать его или дать ему убить меня и моих, – я сожру. И хочу знать наперёд, чем плачу.
Аглая смотрела на него долго. Потом вздохнула тяжело, по-старушечьи.
– Тем плачу, что злой жилец – самый громкий. Он в тебе не шепчет. Он орёт. Лезет наружу, толкает на дурное, подсовывает свою злобу и уверяет, что она твоя.
– И что с ним делать?
– Воевать. Каждый день. – Она подняла палец. – И либо ты его под себя сломаешь, а это редким удавалось, либо он тебя понемногу сделает таким, каким был сам. По капле. И ты не заметишь, потому что тебе будет казаться, что это ты сам так решил.
Она протянула сухую руку и неожиданно крепко сжала его запястье.
– Так что подумай трижды. Может, лучше его убить.
– Убить?
– Мёртвая Сила уходит в землю. В тебя не лезет. Зарежь его, как режут бешеную собаку, и спи спокойно. А сожрёшь – будешь носить бешеную собаку в себе.
– Понял.
– Ничего ты не понял, ты уже прикинул, что убивать его тебе нечем. – Аглая отпустила руку. – Вот и весь твой выбор, боярчик. Сила или ты сам. Всякий раз одна и та же развилка, и всякий раз она будет казаться тебе новой.
Глеб встал.
– Спасибо. Ты сказала то, что я должен был знать. Я твой должник вдвойне.
– Должник, должник, – проворчала старуха, отворачиваясь к очагу. – Все вы должники, покуда вам нужно.
Он пошёл к двери.
– И вот ещё, боярчик, – бросила Аглая ему в спину, не оборачиваясь. – Тот жилец, что в тебе нынче. Огневик. Слабый, говоришь, едва слышный?
– Едва.
– Ты его иногда слушай. Не гони.
– Зачем?
– Затем, что он теперь и твой тоже. Научишься с одним ладить – может, и с десятью совладаешь. А будешь уши затыкать – тем громче заорут. – Она помешала в очаге. – С жильцами, как с людьми: договариваться надо, а не воевать. Хоть они у тебя и в голове.
***
Глеб вышел в холодный Нижний город.
Цена была названа, и цена была страшная. Только она его не сломила, а дала опору: дар у него не про то, чтоб стать сильнее всех. Дар у него про то, чтоб остаться собой, нося в себе чужих. А оставаться собой он умел. Он прошёл шагов сто и остановился у чужого забора.
Где-то на краю сознания мелькнул слабый запах табака и одеколона, которого на нём не было.
– Ну что, жилец, – сказал Глеб тихо. – Раз уж ты во мне живёшь, будем уживаться. Только уговор: командую тут я.
Запах подержался ещё немного и пропал. Померещилось или притих – Глеб не разобрал. Он хмыкнул и пошёл домой. Через три дня Кадык. Цену обоих путей он теперь знал. Оставалось выбрать, каким платить.
Глава 6 Человек в сером
Ждать удара Глеб не собирался. Кто ждёт – тот его и получает; это он выучил не в книжках. Наутро после Аглаи он позвал Таисью и посадил напротив.
– Сколько ты под Кадыком прожила?
– Шесть лет. С двенадцати.
– Тогда рассказывай. Всё. Кто при нём, кому он сам должен, чего боится, с кем в ссоре.
– А зачем тебе?
– Затем, что у такого, как он, врагов в квартале должно быть не меньше, чем должников. Мне нужен тот, кто хочет его место.
Таисья подтянула колени к груди и задумалась.