Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Огромный, на голову выше своих, бычья шея, приплюснутый ломаный нос. Лицо тяжёлое и на вид тупое, а глазки маленькие и цепкие – за тупостью пряталась хитрость.

Полушубок добротный. На пальцах перстни, и перстни были разные, не парные, будто собраны по одному с разных рук. И над ним дрожало марево. Не такое, как у одарённых бояр, – не ровное, не очерченное.

Мутное, рваное, будто кто-то развёл костёр в сыром лесу. Сила без Печати. Без школы. Дикая. Глеб отметил это с тем холодным интересом, с каким смотрят на редкий случай, и отложил.

– Хозяин дома? – гаркнул Кадык, и голос был под стать туше. – Зови боярина, малец. Дело есть.

– Я боярин. Калитин. Чего надо?

Кадык всмотрелся, и тяжёлое лицо расплылось в ухмылке, показавшей гнилые зубы.

– Ты, что ли, боярин? Сопля сопливая.

За его спиной подхихикнули.

– Ну здравствуй, боярин. Разговор у меня короткий. Держишь ты у себя девку. Рыжую. Таисьей звать.

– Держу.

– Моя она. Должница беглая. Выведи, я заберу, и разойдёмся по-доброму. А не выведешь – обижусь. А когда я обижаюсь, боярин, дома горят. Понял?

Глеб смотрел на него через щель и считал. Шестеро против него, Демьяна и Фрола. И сам Кадык, который, по слухам, ломает кость с удара. В лоб не выстоять. А отдать Таисью он не мог, и это даже не обсуждалось внутри него. Значит, опять головой.

– Она мне ничего не должна, – сказал Глеб. – А тебе, может, и должна была. Сколько?

– Чего?

– Сумму назови. Ты говоришь, долг. Долг – это деньги. Сколько денег? Я выкуплю. Заплачу, и она тебе больше не должна, и разойдёмся по-доброму, как ты сам предложил.

Кадык опешил. Он ждал мольбы, торга, угроз – а получил счёт. Головорезы за его спиной загудели и стали переглядываться, и по этому гулу Глеб понял, что деньги они бы взяли.

– Не в деньгах дело, боярин, – прогудел Кадык наконец, и в маленьких глазках мелькнула злоба.

– А в чём?

– В том, что она сбежала. От меня. – Он шагнул к воротам. – Кто от Кадыка сбежал и живой остался – это уже не про деньги. Это про то, что весь Нижний увидит: можно от Кадыка бегать.

– И что тогда?

– А тогда через месяц у меня побегут все. – Он оскалился. – Мне на ней пример показать надо. Чтоб другим неповадно. Так что нет, боярин. Деньгами не откупишься. Девку давай. Или дом спалю, а девку всё равно выну из головешек.

Вот теперь Глеб понял, с чем имеет дело. Кадык пришёл не за работницей и не за деньгами. Он пришёл за устрашением. Ему надо было сломать беглую прилюдно и медленно, на потеху кварталу. Отдать Таисью значило отдать её на смерть – медленную и при всём квартале.

– Слушай меня, Кадык, – сказал Глеб, и голос его, негромкий, заставил гомон за воротами притихнуть. – Девку ты не получишь. Ни за деньги, ни так. Она под рукой рода Калитиных, а своих я не выдаю. Это первое.

– А второе?

– А второе – про дом. Ты сказал, спалишь. Подумай сперва.

– Мне думать не надо, у меня люди с факелами.

– У тебя люди с факелами, – согласился Глеб. – А у меня герб над воротами. Я нищий и молодой, тут ты прав. Только я боярин, и это записано в приказе. За поджог боярской усадьбы спрос не такой, как за твои квартальные дела.

Кадык засопел.

– Пугаешь приказом?

– Объясняю. Тебя за поножовщину в Нижнем городе не ловят, потому что никому не надо. А как сгорит дворянский дом, приедет дознание, и приедет не за тобой – за всеми. Перетрясут квартал. И твои же тебя первого и сдадут, чтоб от них отстали.

За воротами стало тихо. Глеб видел, как у смотрящего ходят желваки. В тяжёлой башке ворочалось, и ворочалось не быстро, а верно.

– Хитёр ты, боярин, – прохрипел Кадык. – На приказ давишь. Только приказ далеко, а я близко.

– Это верно.

– И я тебе так скажу. Три дня даю. Три дня подумать. Через три дня приду.

– А если не выведу?

– А если не выведешь – беда будет. Только дом жечь не стану, ты прав, себе дороже. – Кадык подошёл к самой щели, и Глеб почуял его дыхание. – А тебя самого, боярин, подкараулят в проулке. Как давеча. Только в этот раз не побьют. В этот раз насмерть. И никакой приказ не дознается, кто да за что. Мало ли нищих боярчиков по проулкам находят.

Он отвернулся и пошёл, и бросил через плечо:

– Три дня, Калитин. Подумай, стоит ли чужая девка твоей шеи.

Факел ушёл, и двор погрузился в темноту. Глеб задвинул заслонку и постоял у ворот.

– Барин, – сказал Демьян сзади. – Их было не шесть.

– А сколько?

– Восемь. Двое за угол сарая заходили и к воротам не подходили. – Десятник кивнул на сугроб у забора. – Утоптано на восьмерых, и те двое стояли долго. Покурить успели.

– Стало быть, он и не собирался договариваться.

– Стало быть, не собирался. Он приходил поглядеть, сколько нас и где что стоит.

***

В доме Таисья выскочила навстречу, едва он вошёл. В её обычно дерзких глазах стоял страх, и страх был не за себя, Глеб это видел сразу.

– Барчук. Отдай меня ему.

– Нет.

– Я всё слышала. Он тебя в проулке зарежет из-за меня. Из-за меня, понимаешь? Я ж тебе никто, я третьего дня прибилась. Выведи меня завтра сам, я уйду, я живой ему не дамся, у меня нож…

– Таисья.

– …а тебя пусть не трогает, я скажу, что сама ушла, что ты меня и не держал…

– Таисья. Замолчи.

Она осеклась.

– Я тебе сказал однажды: своих под нож не пускаю. Повторять не люблю.

– Так я ж не своя.

– Своя, – сказал Глеб. – Это не тебе решать, это я решил. Кадыку тебя не отдам, и на этом всё.

– А проулок?

– А в проулках у меня старые счёты. – Уголок рта у него дёрнулся. – Иди спать. Три дня есть. За три дня я что-нибудь придумаю.

– А если не придумаешь?

– Я всегда придумываю, – сказал Глеб. – Иди.

Она смотрела на него снизу вверх, и в глазах, ещё мокрых, разгоралось то тёплое и неудобное, чего он старался не замечать. Ничего не сказала. Кивнула. Ушла.

А в дверях обернулась и посмотрела так, что он порадовался полумраку. Глеб остался у камина. Через три дня Кадык. Дикая нечитаная Сила, шестеро при ножах и ещё двое, которых он не показал.

И один вопрос, от которого зависело всё. Аглая сказала: носитель может снять Печать с любого, кого одолел. А если Печати нет вовсе, а есть сырой уличный дар?

Медик в нём смотрел на это с тем же холодным интересом, с каким смотрел бы на необычную опухоль. Что будет, если взять не огранённое, а сырое. Он не знал. А резать вслепую он не привык.

– Завтра, – сказал он вслух. – Завтра к Аглае. Одному. Пора узнать цену.

***

Демьян ворчал и порывался проводить хоть до края Нижнего города.

Глеб не взял. Старуха сказала – одному, значит, одному. Да и не хотел он, чтобы кто-то из своих услышал то, что услышит он. Дорогу он запомнил с первого раза: на дорогу память у него была хорошая, ещё из прошлой жизни, где он двадцать лет ездил сам. Туман нынче стоял жиже, и Нижний город открылся весь – с грязью, с кашлем за пузырными окнами, с тенями по стенам.

Его провожали глазами и не трогали. Битый барчук, который идёт уверенно и один, для уличных не добыча, а загадка. А загадок сторонятся.

– Открыто, – скрипнуло из-за двери прежде, чем он постучал. – И железа на тебе нет, чую. Заходи.

Внутри было всё так же тесно, тепло и горько. Аглая сидела у очага, и единственный глаз обратился на него с порога.

– Пришёл. Один. Быстро же тебя приперло, боярчик. Я думала, через месяц явишься, как окрепнешь. А ты через седмицу.

– Стряслось.

– Садись и говори.

Глеб сел.

– Кадык. Смотрящий. Грозится убить меня из-за девки, которую я подобрал. У него Сила, дикая и нечитаная. И я подумал…

– И ты подумал, – перебила Аглая, и в скрипучем голосе прорезалась злость, – что неплохо бы её сожрать.

Глеб промолчал.

– Дурак ты, боярчик. – Старуха бросила кочергу в угол, и та звякнула. – Молодой дурак с древней Печатью. Я тебе что говорила? Приходи за ценой прежде, чем глотать дальше. А ты уже и жертву наметил, и ко мне пришёл не за ценой, а за дозволением.

1385
{"b":"982732","o":1}