Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

А потом, покуда серый рассвет придавливал курган ко дну и мёрзлые отходили за старицу, покуда была та единственная щель, когда мёртвое слабей всего, – Глеб отодвинул засов, толкнул тяжёлую окованную дверь и шагнул через заклятый порог наружу, в дымящийся мёртвый туман, один, без стен и без черты, туда, где за истоптанным займищем чёрной незамерзающей дверью лежала старица и ждало под нею то, что теперь знало его кровь. За спиной у него Таисья задвинула засов – он услышал лязг, один, другой, – и остался снаружи, Гора с седым виском и выпавшим зубом, свеча, вынесенная в темноту, чтоб мотыльё летело на неё, а не на тёплый дом. Восемь мёрзлых на полдороге к старице остановились. И медленно, все разом, повернули к нему серые лица.

Глава 5 Пустошь

Глеб пошёл от дома.

Он шёл не быстро, приволакивая ногу, и шёл наискось через займище, туда, где кончалась истоптанная земля и начиналась голая пустошь, и всё, что ему было нужно, – чтоб они пошли за ним, а не за стенами, в которых спали трое.

Они пошли.

Они шли не как ходят люди и не как ходит зверь: одинаково, не оступаясь на кочках, и снег под ними не проминался.

Он подпустил первого на десять шагов и поднял Гору.

Всю зиму это было его последним доводом: он подымал в себе тяжесть, и тяжесть эта ложилась на чужие плечи так, что человек оседал, и всякий, кого он придавливал, отступал сам.

Гора прошла сквозь мёрзлого, как ветер сквозь плетень.

Он это не увидел и не услышал – он это почувствовал: то, во что он упёрся, было пустое, и упереться там было не во что. Мёртвый качнулся, будто от сквозняка, и пошёл дальше.

– Ясно, – сказал Глеб вслух.

Он дал ему подойти и сломал его руками.

Это он умел с двух войн: не бить, а ломать – взять за руку, зайти под плечо, вывернуть сустав так, чтоб рычаг лёг верно, и уронить. Пальцы сами полезли искать жилу, и жилы не нашли: под мёрзлой кожей была не плоть, а память о плоти, и читать там было нечего.

Мёрзлый рассыпался в снег.

Глеб успел сделать три шага, прежде чем понял, что снег за спиной шевелится.

Он собирался обратно. Медленно, безобразно, как собирается ком, который катят: приподнялась рука, подтянулось плечо, встала на колено нога.

– Ах ты, – сказал Глеб.

Он их держит не мясом, подумал он. Мясо – это скорлупа, скорлупу можно бить, и её будут лепить заново, покуда есть кому лепить. Держит их старица.

Он развернулся и пошёл к воде.

***

Второй достал его за шею.

Это вышло глупо: Глеб оступился на мочажине, ушёл ногой по колено, и покуда выдирал, мёрзлый оказался сзади и положил ему ладонь на затылок, чуть выше воротника.

Ничего не заболело.

Из него просто вынули тепло – ровно, быстро, как вытягивают воду из тряпки, – и по спине пошёл такой холод, что он на секунду забыл, как дышать.

Он ударил локтем назад, попал, вывернулся, упал и откатился.

Мёрзлый шёл за ним.

Глеб поднялся, и его шатнуло, и в глазах поплыло зелёной мутью, и он вдруг с полной ясностью понял, что этих восьмерых он не переломает: он их ломает по одному, а они встают по одному, и это может идти до вечера, а до вечера у него не хватит.

Он пошёл к старице.

Он шёл и слышал, как под рёбрами мечется огневик – без слов, животной паникой, тем беспамятным ужасом, каким огонь боится стужи. А холодный не метался. Холодный глядел мёрзлым в спины и говорил спокойно, деловито, будто присматривался к своим:

«Остынь. Замедли сердце, погаси в себе живое. Оно слепое, оно чует тепло. Притворись мёртвым, чтоб поверила смерть, – и пройдёшь сквозь них, как сквозь кусты».

– Заткнись, – сказал Глеб.

«Я тебе дело говорю».

– Оттого и заткнись.

***

Старица не замёрзла.

Она лежала чёрная, дымящаяся, шире, чем была осенью: обрамлявший её лёд изгнил снизу, и вода расползлась по низине, и над водой стоял туман, которого не бывает в мороз.

Глеб встал шагах в двадцати от воды.

Восемь мёрзлых остановились разом, будто им велели.

А после вода вспучилась.

Оно вставало долго. Оно не выныривало и не выпрыгивало – оно подымалось из чёрной воды, как подымается со дна затонувший плот, и с него текло, и то, что текло, было не водой, а чем-то тяжелее воды.

Глеб глядел и не мог сложить это в один образ.

Это не был зверь. Это не был человек. Это была гора вмёрзших друг в друга тел – рук, спин, голов, полутел, – слипшихся в одно за столько веков, что нижних уже не разобрать; и по чёрной корке, что покрывала эту гору, проступали и уходили лица.

Мелочь на берегу качнулась к нему и втянулась в него, как капли в вал.

«Мелочь – это пальцы, – сказал холодный. – А это идёт рука».

Глеб стоял.

Он поймал себя на том, что делает то, что делал всю жизнь: читает. Ищет, где сердце, где жила, где то место, куда надо, чтоб оно кончилось.

И не находил ничего.

На гладком не было ничего, у мёртвого была память о теле, а тут не было и памяти. Тут была яма, и у ямы не было дна.

И тогда оно с ним заговорило.

Не голосом. Оно ударило ему в кровь, как ударяет в кость мороз, и в этом ударе было знание, которого он не хотел.

«Камень был мой прежде рода».

Глеб сжал зубы.

«Отопри, – сказало оно. – Ты ключ. Не засов. Отопри – и я уйму мёртвых, и трое твоих доспят до утра, и всякую ночь после будут спать. Не отопрёшь – я возьму тебя в Дверь. А после и их, ночь за ночью».

– Один у вас у всех замок, – сказал Глеб вслух, и голос у него не дрогнул, чему он сам удивился. – Ты, безликий у заставы, камень под полом – все в одно место тычете. Стало быть, туда и нельзя.

Вода пошла к берегу.

***

Оно не вышло на сушу.

Он понял это на третьем шаге назад: гора вздыбилась, потянулась – и стала, будто её дёрнули, и по чёрной корке прошла судорога.

Привязано, подумал Глеб. Как пёс к цепи.

Но цепь была длинная.

Из воды выметнулось то, что он после не мог назвать иначе как канатом: сплетение мёрзлых рук, локтей и пальцев, живое и мёрзлое разом, и захлестнуло его по бедру и потянуло.

Он упал.

Его поволокло по грязи к воде, и там, где канат лёг на ногу, тепло уходило не струйкой, а разом, как из распоротого меха.

Он рвал руками и не мог оторвать: под пальцами была не верёвка, а суставы, и они держали.

«Возьми одного, – сказал холодный быстро, деловито, без всякого злорадства. – Вон тот, у самого края, ещё целый. Надень его пустоту, как перчатку. Ткань мёртвая, отторжения не даст. Станешь роднёй – цепь тебя выпустит».

– Нет.

«Ты сдохнешь тут за десять ударов сердца».

– Нет, – сказал Глеб и полез не за третьим.

Он полез за огневиком.

Тот вжался в самый угол и выл без голоса, и Глеб взял его так, как брал всегда, – за глотку, потому что иначе не умел, – и выволок наружу, и швырнул в канат.

Огонь вышел скверный.

Он вышел жидкий, вполнакала, совсем не тот, каким этот же огневик когда-то на турнире полыхал в полную злую силу: перепуганное эхо не хотело гореть и жгло через силу.

Но стужа огня не терпит.

Канат расплёлся. Глеб выдрал ногу и откатился, и полз, покуда не почуял под собой сухое.

Небо над займищем стало белым.

Гора в старице постояла ещё – и осела, тяжело, без злобы, как опускается в воду то, чему день не указ, но кому спешить некуда.

И на прощание она ударила ему в кровь ещё раз, коротко, как ставят метку.

«Ночью. И всякую ночь, покуда не отопрёшь или не выпью досуха».

***

Нога была сизая до колена.

Он сидел на сухом бугре, вытянув её перед собой, и глядел, и рука сама потянулась к снегу – растереть.

Он одёрнулся.

Растирать снегом отмороженное нельзя: лёд рвёт то, что и так мертво, и после этого приходит гангрена. Это он знал двадцать лет и учил этому фельдшеров.

А потом он поглядел внимательнее и понял, что это и не отмороженное.

Отмороженная нога белая и твёрдая, а эта была сизая, мягкая и тёплой не становилась, сколько он её ни грел выше колена своими ладонями. Из неё вынули то, чем живут ткани, и вынули начисто.

1536
{"b":"982732","o":1}