Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Порог держал. Черта предков держала. Только держала она тело, а давило на неё не тело – давила яма, холод, вес тысячи утопленников и та старшая воля, что их собрала. Заклятие застонало под этим, как стонет лёд под ногой перед тем, как треснуть. Сейчас лопнет. Глеб вложил свою Гору в надлом, всем, что было, – подпёр плечом, стиснул, не пустил.

Это было как держать плечом опадающую стену. За ту минуту, что он держал, из него пошло не силой – годами. Он почуял это до ужаса ясно, потому что был лекарь и знал своё тело: где-то в глубине что-то тратилось безвозвратно, гасло, старилось. Во рту стало солоно, и он сплюнул, и на пол лёг тёмный сгусток, а с ним – зуб, коренной, крепкий, выпавший сам, без боли, как выпадает у старика. Суставы пальцев прострелило ломотой. Дыхание сбилось, будто он бежал версту в гору. Он держал стену – а Гора платила за это тем, чего у него не было: старостью, которой не будет, веком, взятым с дальнего конца. Аглая не соврала. Каждый упор стоил лет.

И в этот самый миг, когда воли оставалось на донышке, оба искушения подступили разом.

Снизу, из подпола, потянулся осколок – ласково, жадно, свой: «Тронь меня. Отопри. Во мне столько, что ты этот курган развеешь дыханием, и старицу вычерпаешь до дна, и станешь как гладкие под венцом. Одно касание. Твоя кровь – мой ключ. Возьми силу, спаси своих, ну же». А холодный под рёбрами шептал в другое ухо, о своём, тем стылым цеховым тоном, каким говорят над разъятым телом: «Или проще, без всякого камня. Там, за порогом, восемь готовых. Возьми одного. Он пустой, ткань мёртвая, воли в нём нет – заберёшь, а он и не заспорит, как эти двое: отторжения не даст. Надень его пустоту, как перчатку на руку, натяни поверх себя его холод – и пройдёшь сквозь курган, потому что станешь на ощупь мертвечина, своё к своему. Это не грех, лекарь, и не колдовство. Это вынужденная мера. Ты режешь живого, чтоб спасти живого, – отчего же не надеть мёртвого, чтоб спасти троих? Один выходец. Кто считает мертвяков».

Два голода тянули его в две руки, к камню и к мертвецу, и оба сулили спасти тех, кого он пришёл спасти, и оба вели к одному – перестать быть Глебом. Осколок открыть – стать отмычкой в руке венца. Третьего взять – стать роднёй тому, что ползёт из старицы. Аглая сказала: не бери третьего, не ручаюсь, что воротится тот, кто взял. Ольга сказала: как перестанешь чуять разницу, ты уже не ты. Демьян сказал: живи человеком.

– Нет, – сказал Глеб в третий раз за эту ночь, и в третий раз это стоило ему дороже прежнего. – Ни того, ни другого. Я вас удержу тем, что есть.

И он удержал – тем, что было. Не осколком, не третьим голосом. Голой Горой, за которую платил годами, и словом, данным мёртвому, и тёплым письмом на груди. Он стиснул надлом заклятия своей стынущей силой и держал, держал, покуда перед глазами не встала зелёная муть, покуда кровь не потекла из носа, – держал, как держат за руку падающего, зная, что сорвётся сам, но не разжимая.

***

Спас его рассвет.

Не он одолел – ночь кончилась. За стёклами, за курганом, за старицей небо у самого края земли из чёрного стало тем мёртвым серым, что бывает у остывшей золы, – и в ползущем кургане что-то переменилось. Он не отступил, как отступают битые. Он замедлился, отяжелел, будто серый свет придавил его к земле, будто дневное было ему тяжело нести на себе. Восемь мёрзлых, что жались к нему, стали отваливать назад, к старице, тем же скользящим ходом, не проминая снега. И сам курган помешкал у черты, где держала его подпёртая Глебом черта предков, – и пополз назад, к чёрной воде, волоча за собою туман и мертвецов, тяжело, нехотя, как отваливает от берега зверь, что не досыта наелся. Не битым уходил. Уходил переждать день.

И, уползая, оно в последний раз коснулось его по крови – слепо, уверенно, как ставят метку. Без слов, одним знанием, вошедшим в кость: нашло. Теперь знает его кровь среди тысячи, среди всех. Вернётся в ночь, на его свет, потому что он свеча. А порог, что не пустил мёртвое снаружи, однажды не выпустит того, кто умрёт внутри, – и тогда мёртвое встанет прямо здесь, за чертой. Оно это знало и не спешило. Оно, как безликий на заставе, умело ждать дольше, чем Глеб умел жить.

Курган ушёл под воду. Старица легла гладко. Пришло серое утро, и в избе, выстывшей до инея на стенах, было тихо, только сипло дышал на лавке отвоёванный старик да всхлипывала в углу Марфа, отходя от ночи.

Глеб отпустил Гору – и Гора ушла из него разом, как отступает вода, а тело осталось. Его качнуло, повело, пол под ногами накренился, и он тяжело сел мимо мысли на лавку, как давеча сел Прохор. Сила была при нём, вся, никуда не делась – Горе не убыло; убыло его самого. Он сидел, свесив руки, и тело под ним было чужое, старое, выжатое, будто он и впрямь разгружал сутки телеги в ледяной воде: спину не разогнуть, в коленях ржавь, дыхание сипит, и от каждого вдоха обожжённой обнажённой болью отзывалась пустая лунка, где час назад стоял зуб. Он отёр кровь с губы, поглядел на свою руку и не узнал её: жилы на тыльной стороне вздулись и потемнели, как у того, кто вдвое его старше, пальцы дрожали, костяшки ныли на погоду, которой не было. У виска, он знал не глядя, прибыло седины. За одну ночь он отдал этому дому лет пять своей и без того короткой жизни. И знал уже, ясно и холодно, что этого не хватит.

Таисья вышла из-за печи, встала перед ним. Она глядела на его руку, на кровь, на седой висок, и лицо её, за год заострённое, было белым.

– Оно вернётся, – сказала она. Не спросила.

– Вернётся, – сказал Глеб. – Нынче в ночь. И завтра. Оно теперь идёт на меня, Таисья. Не на дом – на меня. Пока я в этих стенах, оно будет ломиться в эти стены, потому что я тут свечусь. – Он поглядел на неё, на Прохора, на Марфу – на троих живых, ради которых пришёл и которых своим приходом поставил под удар. Аглая была права дважды: вот привязь, что держит его человеком, и она же – то, чем его возьмут. – А порог держит, только покуда я его подпираю. Сляжет кто из нас, помрёт внутри – и всё. Оно окажется здесь, за чертой, среди вас.

– Так что делать, – сказала Таисья, и в голосе её впервые за ночь дрогнул страх не за себя.

– Убрать свечу от избы, – сказал Глеб.

Она поняла не сразу. А как поняла, вскинулась от ставня, шагнула и схватила его за рукав обеими руками, и нож, забытый на колене, соскользнул и звякнул о половицы.

– Нет. Ты только пришёл. Год тебя не было, ты пришёл – и опять? Опять один, в поле, к этому? Оно тебя там, за порогом, без черты, без стен – оно тебя сожрёт, Глеб!

– Может, – сказал он. – А может, я его уведу подальше, к самой старице, и там столкуюсь с ним по-своему, на просторе, где не за кого держаться и некого беречь. Тут, у избы, я связан вами. Там – развяжусь. – Он мягко отнял рукав из её пальцев, порезанных, в ожогах, тех самых, что перевязывал вечером. – Стеречь стариков и порог – твоё. Не пустить никого за мной – твоё. А моё – вот это. Каждый своё, Таисья. Так держались три месяца, так подержись ещё ночь.

Она глядела на него, и по её лицу видно было, как в ней воюет всё разом – ярость, страх, и та мрачная выучка, которой она одна держала оборону, и которая говорила ей, что он прав. Она отступила. Она не сказала «останься» второй раз, потому что была не из тех, кто просит дважды впустую.

– Гляди у меня, – сказала она хрипло, зло, с тем облегчением наоборот, от которого садится голос. – Воротись. Слышишь? Я тебе порог не для того держу, чтоб ты в него мёртвый ломился.

Глеб не ответил. Он подошёл к лавке, тронул спящего Прохора за плечо – жила под пальцами шла ровнее, старик держался, – и поправил на нём овчину. Взял со стола склянку, отсыпал Марфе на ладонь, показал на пальцах, сколько давать старику и когда. Надел серую свою одёжу, котомку оставил – туда, куда он шёл, котомки не носят. У двери постоял, глядя на троих живых в выстывшей горнице, на жёлтый лучинный свет, что они три месяца берегли, – на то последнее тепло, которое сам же и подсвечивал мёртвому полю на погибель.

1535
{"b":"982732","o":1}