Он ждал, что плотник осядет и заплачет, как Игнат по зиме. Дмитрий не осел.
Он положил рубанок на лавку рядом с восковой табличкой, аккуратно, как кладут инструмент, когда работа кончена, и поднял глаза, и глаза эти были сухие.
– Не надо, барин, – сказал он. – Убей.
В горнице стало тихо. Стужин у стены поднял бровь.
– Ты дослушай, – сказал Дмитрий, и голос у него был ровный, тот самый, каким он врал минуту назад. – Я не с горя прошусь, я считал. Коробейника твои взяли, и на заставу он к сроку не пришёл. Орден не решит, что связной утоп. Орден решит, что связного взяли, а взяли – стало быть, кто-то у боярича раскрылся. И придут проверять меня. Возьмут в клеть да станут ломать пальцы, покуда я не скажу, чей я нынче. И я скажу. Всякий скажет, я себя знаю. А как скажу – мальца пришлют по частям, при мне так с одним делали. – Он перевёл дух. – А сгину нынче тихо – посчитают утопшим либо сбёгшим. С мёртвого спросу нет, и с сына мёртвого нет. Может, отдадут тётке. Малый шанс, а мой. Убей и не мучай.
Стужин у стены крякнул.
– А мужик-то умнее нас двоих.
Умнее. Он вслух высчитал то, из-за чего Глеб и велел брать связного живым: пропавший коробейник – это крик, а не тишина.
– Коробейник твой не пропадёт, – сказал он. – Утром его вывезут за пять вёрст, к броду, и бросят в канаву: битого, без короба, без сапог. Товар себе, хлам раскидаем по грязи, как раскидали бы лихие. Очнётся и повезёт на заставу не то, что двор его раскрыл, а то, что его ограбили в распутицу, как грабят там всякую весну. За грабёж высекут. За взятого связного спросили бы строже, так что врать он им станет усердно и сам.
– А табличка?
– Табличка вернётся к нему в подкладку, целая. Лихие в короб за воском не лазят, им ленты да пятаки. Он её довезёт, сам не зная, что везёт. – Глеб поглядел на воск, что лежал меж ними на лавке. – Только счёт на ней будет мой.
– А ежели он твоих признает? – сказал Дмитрий. Он уже не в пол глядел. – Рост, руки, говор. На заставе спросят не «что было». Спросят «кто».
– Не признает, – сказал Стужин от стены. – Пойдут мои, да не такими, какими ты их видал. Обряжу в рвань, лица сажей, бороды в грязь, говорить велю мало и не по-нашему. А голову ему замотают прежде, чем он глаза разлепит. Чужих в такое дело не берут, плотник: чужой на первой же пьянке проболтается либо денег запросит. Своего я знаю. Своего и повешу, коли брехнёт. Сорок лет воюю, гонцов на дорогах брали и до тебя.
– А воск? Тронутый воск видно.
– На воске зарубки, не письмо. Зарубки руки не держат, считать станут чёрточки. – Глеб выждал. – Ещё?
Дмитрий помолчал и покачал головой. Не согласился ещё. Перестал искать, где рвётся.
Стужин у стены медленно сел.
– Тогда меня проверять не станут, – проговорил Дмитрий. – Связной дошёл, весть дошла, глаз цел...
– Не станут в этот раз, – сказал Глеб. – А после станут, ты верно высчитал. Не в этом месяце, так в другом. Придёт день, когда тебя возьмут в клеть и станут ломать пальцы, и я тебя оттуда не вытащу, и врать про это не буду. Оттого спрошу один раз и приму любой ответ. Пойдёшь на это? Не за меня, за мальца.
Плотник думал долго, шевеля губами, как считают в уме.
– А коли я почую, что не сдюжу? – сказал он наконец. – Ежели загодя почую, что вот-вот сбрешу и всё им выложу?
– Придёшь ко мне и скажешь. И тогда сгинешь, как ты нынче просил, тихо, без крику, и я тебе в этом не откажу. Слово даю. – Глеб выждал. – Но покуда ты жив и считаешь, у мальца твоего есть отец, который им нужен. У мёртвого отца сын никому не нужен, Дмитрий. Ты в своём счёте одно упустил: орден не отдаёт лишних детей тётке. Орден лишних не кормит.
Плотник закрыл лицо ладонями, и Глеб увидел, как у него ходят плечи. Он подождал, а потом сделал то, чего от себя не ждал: подошёл и взял мужика за плечо, крепко, как берут больного, которого надо привести в чувство. Ладонь у него была тяжёлая и тёплая, и Дмитрий под ней перестал трястись.
– Дыши, – сказал Глеб. – Носом. Ещё. Вот так. Работа у тебя будет дурная и долгая, а нынче тебе довольно.
– Я думал, ты меня убьёшь, – выговорил плотник.
– Ты меня об этом сам просил, – сказал Глеб. – Венец вам оставляет два пути, донести да сдохнуть, и вы уж и сами меж них выбирать научились. Я даю третий, и он хуже обоих. По нему только малец твой живёт. – Он кивнул на дверь. – Иди тесать.
– Один ты у меня? – спросил Глеб погодя. – Говори правду, теперь тебе со мной по пути.
Дмитрий помотал головой.
– Не знаю, барин. Вот те крест, не знаю. Только коробейник, как знак давал, всё поминал: гляди не сбрешь, тебя проверят, есть кому проверить. Я так понял – не один я. Кто – не ведаю, нам друг про дружку не сказывают: попадётся один, другого не выдаст.
Глеб кивнул. Аглаино вчерашнее легло тем же камнем, третий раз за седмицу: одного они николи не ставят. Решето было в дырах не в одной. Одну он нынче заткнул – да так, что дыра стала его глазком в орденскую стену. Другую искать ещё.
Но это было уже на завтра.
Он отпустил Дмитрия к своим – тесать, работать, жить, будто ничего и не было; лишнего слобода знать не должна.
Стужин задержался в дверях.
– До света соберу людей, – сказал он. – К броду пойдут не наши. Сам прослежу, чтоб короб бросили в грязь, а не сложили аккуратно: лихие аккуратно не кладут. – Он взялся за скобу и добавил, не оборачиваясь: – Третий раз, боярич. Я считаю.
Глеб остался один. До света оставалось часов пять, а к свету табличка должна была лежать в коробе.
Он подтянул лучину, взял воск и разгладил большим пальцем прежний счёт – дворы, оружные, всё, что плотник насчитал по правде. И принялся считать заново. Столько дворов, чтоб венец думал: мало. Столько оружных, чтоб думал: слабы. Столько надежды, чтоб думал: сама разбежится, только тронь.
Пусть считает. Пусть идёт по весне спокойный, уверенный, что двор гнил и возьмётся голыми руками. А двор к тому часу гнить перестанет.
А завтра, на пятый день, на гребень придут искать пропавшего Артёма. Придут – и найдут пустой снег, затёртые следы, ни тела, ни крови: сбёг, замёрз, заплутал, мало ли. Пусть думают на беглого. Один глаз ослеп будто сам собою, другой, живой, шлёт им, что двор гнил, – две вести, и обе врут в одну сторону, в сытую орденскую дрёму.
Мёртвая плоть ниже колена ныла, просясь вниз, к подполу, к запертой крышке. Он писал по воску медленно, с нажимом, чужой счёт своей рукой, и впервые за долгую зиму это была не оборона. Это он заносил руку.
Глава 16 Хрип
Воск ушёл со двора до света.
Глеб отдал табличку Стужину на крыльце, в темноте, и старик упрятал её за пазуху, не глядя. Уговорено было коротко: воск ложится в подкладку короба, короб ложится рядом со связным в канаву у брода, а сам связной ложится так, чтоб очнулся не раньше, чем рассветёт, и не позже, чем замёрзнет.
– Мои уже обряжены, – сказал Стужин. – Двое, в рвани, лица сажей. Третий с телегой, за поворотом. Свезём, бросим, поглядим издали, покуда не зашевелится. Оживёт – уйдём. Не оживёт – придётся везти обратно и хоронить, а это, боярич, уже дурно: битый в канаве дело вешнее, а пропавший вовсе – дело сыскное.
– Оживёт, – сказал Глеб. – Бить велел по спине и по бокам, не по голове. От такого не помирают, от такого только стонут да ползут.
– По голове мои и не бьют. – Стужин помолчал. – Мне бы, барин, ещё три дня. Хоть три.
– Нет у меня трёх дней. У меня нынче пятый.
Старик натянул рукавицу зубами и ушёл в темноту, к воротам, и Глеб слышал, как за воротами хлюпнула по грязи телега.
Пятый день. Нынче на гребне хватятся Артёма.
Он постоял на крыльце, покуда небо не стало серым. Мёртвая плоть ниже колена ныла ровно и глухо, как ноет всё, что уже не выправить, и тянула вниз, под пол, к запертой крышке. Он давно перестал считать это болью. Это был счётчик: пока тянет ровно – крышка сидит; дёрнет – пойдёт беда.