Все эти четыре дня он глядел. Не на большак – на своих.
Он выходил поутру к общей избе, садился на завалинку, будто грелся на скудном солнце, и глядел, как слобода живёт. Кто как ест, кто с кем говорит, кто на кого не смотрит. Виноватого он не искал – виноватых тут не было, был привязанный. Он искал того, кто боится не в лад со всеми.
Пуга он на дворе не подымал и петли в руках не держал. А свои уже сторожили своих: на второй день к нему подошёл погорелец и нашептал на соседа по нарам, и Глеб сходил, поглядел и нашёл у соседа камень в почке.
Таисья подсаживалась рядом, лущила семечки либо чинила что, и он спрашивал вполголоса, не оборачиваясь:
– Пришлые кто? Кто за зиму прибился последним?
– А тебе на что? – Она глянула искоса и тут же поняла, она понимала быстро. – Глаз ищешь.
– Ищу.
Слободу Таисья знала лучше всех: сама расселяла, делила по избам, ставила к делу. Она перебрала пришлых по памяти – этот с бабой да тремя детьми от сожжённой деревни, тот бобыль, злой в голос, такой тайком не станет, та вдова глухая совсем.
– А есть один, – сказала она, помедлив. – Дмитрий. Пришёл о святках, один, сказался погорельцем из-под северного города. Работящий, не пьёт, лишнего слова не молвит, я его к плотникам приставила. Ничего дурного, а садится он всегда к двери. Изба полна, у печи тепло, все к теплу лезут, а он сядет с краю, спиной к стене, лицом на дверь. И как чужой войдёт – руки под стол. Я такое знаю, барчук: у нас в Нижнем так сидели те, кто уже одной ногой за порогом.
Глеб кивнул и отложил имя. Не уликой – первой ниткой. Из-под северного города, где орденское подворье; пришёл о святках, аккурат когда дом стал узлом.
Взять его можно было и нынче. Свести в клеть, надавить, может, и не ошибиться. Только «может, не ошибиться» – Стужиново ремесло. Глеб подождёт, покуда сам увидит, как плотник отвечает на знак.
На третий день, в сумерках, у крыльца собрался народ: полтора десятка мужиков и бабы за ними, и говорил кузнец из раевских погорельцев. Просили выдать орденского мальчишку – не мести ради, откупа: отдать одного и верить после этого, что придут не за всеми. Глеб сошёл с крыльца, придерживаясь за перила, и отказал, и подставился: бей меня тут, при всех, руки у меня нынче слабые, свалишь. Кузнец не ударил, а бросил через плечо, что как станут дороги – уйдут, и чтоб боярич тогда не глядел, что они за воротами.
Аглая проводила их глазами от стены.
– Кричал-то кузнец, – сказала она. – А завёл не он. Покуда вы стояли, сзади один подавал голос вполовину, чтоб не запомнили. Так толпу качают за деньги.
– Кто?
– Не разглядела, темно, мужик как мужик. – Она пожевала ещё. – Второй твой, поди.
Лица Глеб и сам не видел. Голос слышал: сиплый, с придыхом, будто застужена грудь. Такой голос сыщется на дворе не у всякого.
– Ростислав, – сказал он, когда Стужин подошёл на шум. – Двоих поставь глядеть не на гребень, а на кузнеца. Не сторожить – глядеть, кто из наших к нему нынче подсядет утешать.
Всякий вечер Стужин приходил доложить одно и то же: на воротах тихо, на гребне пусто. И всякий раз уходил, качая головой, что боярич сидит да глядит. Ворота держал удвоенными и молчал.
***
На четвёртый день, к полудню, к слободе прибился коробейник.
Немолодой, в драном армяке, короб через плечо, а в коробе иглы, нитки, ленты, грошовый бабий товар. Разложился у крайней избы, и бабы потянулись глядеть на ленты, хоть купить было не на что.
Аглая, что грелась тут же, у стены, перестала жевать губами.
– Гляди-кось, боярич, – сказала она, не подымая головы. – Товар у него бабий, а руки не торговые. И глядит не на кошель, а по избам считает.
Дмитрий-плотник, что с утра тесал бревно у дальней избы и к торгу не шёл, отложил топор. Обтёр руки о порты. Пошёл. Встал с краю, за бабьими спинами. Коробейник, не подымая глаз от товара, сказал ему что-то короткое, Дмитрий так же коротко ответил, глядя в короб, будто прицениваясь. Поворошил ленты, обронил – мелькнуло и пропало под нитками, – взял ленту для виду и пошёл назад, к своему бревну.
Два слова над коробом. Кто не искал бы – вовек не приметил.
Глеб приметил. Поднялся с завалинки и ушёл в дом, не оглянувшись: хватать при всех значило спугнуть и связного, и тех, кто ещё глядел. Послал Таисью за Стужиным тихой тропой.
Коробейника взяли за поворотом, где из слободы не видать. Двое нагнали его будто попутчики, сбили в грязь, замотали, обшарили короб. В подкладке, под нитками, лежала восковая табличка: столько-то дворов, столько-то оружных, кто на воротах. То, что обронил нынче Дмитрий, – снести связной не успел. Самого его свели с дороги и кинули в тёмную клеть. Глеб передал через Таисью два слова: сверх нужного не бить, лиц не казать, короб принести целым.
А Дмитрия Глеб велел позвать в дом, будто чинить рассохшуюся дверь в горнице. Тихо. Без верёвки, без крика. Пусть слобода думает: плотника кликнули к делу.
***
Дмитрий пришёл с рубанком. Глянул на дверь, на боярича, на Стужина, что стоял в углу, привалившись к стене, и рука с рубанком у него осела.
– Дверь не рассохлась, Дмитрий, – сказал Глеб. – Кого они держат?
– Не пойму тебя, барин. – Плотник даже головой мотнул, как мотают, когда впрямь не поймут. – Ты про дверь-то говорил. Так я гляну сперва, чего ей.
Голос у него не дрогнул, и лицо тоже. Врал он не худо, месяцами учен.
Глеб не стал его ловить. Ловить было нечего: он взял со стола восковую табличку и положил её на лавку между ними, счётом вверх.
– Двадцать два двора, – сказал он. – Оружных одиннадцать, с саблей четверо. На воротах ночью двое, под утро один. Так у тебя вырезано, и считал ты верно. Я нынче стоял у завалинки и глядел, как ты это в короб ронял.
Дмитрий поглядел на воск. Рубанок он так и держал в руке, будто забыл о нём.
– Врать нам обоим поздно, – сказал Глеб. – Одно хочу знать: кого они у тебя держат.
Дмитрий молчал долго.
– Сына. Восьми годов, – сказал он в пол. – Как погорели, я к городу подался работу искать, а его при тётке оставил. Взяли мальца. Сказали: прибьёшься к бояричу, будешь считать да коробейнику сказывать – малец жив. Сбрешешь либо сбежишь – пришлём его тебе по частям. – Он поднял глаза, и в них стояла та половина, что была не здесь. – У меня, окромя него, на всём свете никого. Хоть режь.
Стужин от стены не качнулся к сабле. Он засмеялся, коротко и без веселья, и от этого смеха в горнице стало хуже, чем от сабли.
– Второй, – сказал он. – Второй, барин, и опять с дитём. Игнат с дочкой, этот с сыном. Тебе не чудно?
– Говори.
– Они дознались, чем тебя брать. – Стужин отлепился от стены. – По зиме ты Игната пожалел, и это разнеслось: Тихий-де привязанных не вешает. Так они тебе одних привязанных и станут слать, всю весну, покуда ты ими весь двор не набьёшь. И всякого ты пожалеешь. И всякий будет считать твои ворота. Не ловят они тебя, барин. Кормят.
Под рёбрами шевельнулось и легло в лад со Стужиным: «Он прав».
Глеб отметил не совет. Отметил, как ровно они спелись – вояка у стены и жилец под рёбрами, – и что удивления в нём на это уже не было.
– Прав, – сказал он вслух. – Нащупали слабое место и давят в него. – Он поглядел на плотника, что сидел, вжав голову. – Только слабое место у меня одно на все случаи, Ростислав. Начну вешать привязанных – останусь без него, а с ним и без дома. Тогда меня и брать не надо, я сам осыплюсь. Пусть шлют. Я их подсылов у них отберу поштучно, покуда слать станет некого.
Стужин поглядел на него долго.
– Один раз – случай, – сказал он. – Два – обычай. Третий раз я тебе смолчу, боярич, а четвёртого не будет. На четвёртом я сам решу, без тебя, и после приду и скажу, что решил. Ты меня знаешь.
– Знаю, – сказал Глеб. – И четвёртого не допущу.
Глеб повернулся к плотнику.
– Слушай меня, Дмитрий. Убивать я тебя не стану. Мальца твоего вытаскивать стану, а обещать не обещаю, врать не буду. Считать будешь дальше – да то, что я велю. Придёт связной – снесёшь ему мой счёт заместо своего. Столько дворов, сколько я скажу; столько оружных, сколько мне надо, чтоб они думали. Покуда ты им считаешь, малец твой ордену нужен живым.