Девчонка проснулась и села, и глядела на него снизу, и держалась за собственное ухо ладонью, как держалась всегда.
– Убери руку, – сказал Глеб. – Ложись на этот бок. Устинья, свечу подержи ниже.
Он сел на край, наклонился и взял её голову левой рукой – коротко, за кость над ухом.
Потом он остановился.
Он остановился на одно дыхание, поставил мизинец левой руки девчонке в скулу, упёр его и надавил, проверяя, стоит ли рука.
Рука стояла.
– Не дёргайся, – сказал он. – Я тебе ничего не сделаю. Я только погляжу.
Настя не дёрнулась.
Он поглядел ухо и нашёл его сухим, и сказал это Устинье вслух, и велел ещё неделю не мыть голову, и вышел.
На дворе уже светало.
Глава 15 Козырь
Их привезли шестнадцатого сентября, к полудню, казённым порядком.
Приехал приказный с двумя конными и телега, и телега шла позади, и в ней на сене лежал человек, накрытый рогожей до подбородка, и сидел мальчишка.
Приказный был не тот, что в Никольском. Этот был молодой, лет двадцати восьми, чистенький, и он слез, оправил мундир и достал из сумки бумагу прежде, чем поздоровался.
– Боярин Калитин?
– Он самый.
– Извольте принять по описи, – сказал приказный и развернул лист. – Розыск о ложном донесении, начатый в июле сего года, прекращён за недостатком доказательств. Взятый по оному розыску, из мещан, плотник Дмитрий Афанасьев, отпускается по месту жительства, каковым по его показанию есть двор боярина Калитина. При нём отпускается сын его Иван, тринадцати лет, взятый в июле на подворье в Устье для содержания.
Он перевернул лист.
– Тут расписка в получении, – сказал он. – Двух особ. Извольте подписать, и я поеду, потому что мне ещё в Никольское.
Двор стоял.
Стужин стоял у поленницы, Захар на крыльце, Марфа в дверях поварни, Таисья на нижней ступени, и никто не двинулся, потому что все смотрели на телегу.
Глеб взял бумагу.
Он прочёл её всю, от начала до конца, и прочёл дважды, потому что второй раз читал уже не то, что там написано, а то, как это устроено.
Бумага была чистая. Настоящая. С нумером.
– Дай пера, – сказал он.
Приказный подал ему дорожную чернильницу и перо.
Глеб положил лист на борт телеги, у самой рогожи, и подписал.
Он подписал, что принял по описи двух особ.
– Благодарствую, – сказал приказный, забирая. – Ещё тут содержание за пятеро суток, восемьдесят копеек, но это уж после, по требованию.
– Ты давно служишь? – спросил Глеб.
– Второй год, ваша милость.
– Ты рогожу когда последний раз поднимал?
Приказный поглядел на телегу, потом на Глеба, и в первый раз за всё время у него на лице что-то сделалось.
– Я, ваша милость, – сказал он, – по описи вожу. Мне под рогожу не велено.
– Стало быть, не поднимал ни разу.
– Не поднимал.
– Тогда подними один раз, – сказал Глеб. – Не ради меня. Тебе двадцать восемь лет, и ты второй год служишь, и у тебя это, поди, первая такая опись. Погляди, чего ты нынче привёз.
Приказный постоял.
Потом он подошёл к телеге и приподнял рогожу – не всю, край, – и подержал секунды две, и опустил.
Он отошёл к своей лошади и стоял у неё, глядя в седло, и было слышно, как он дышит.
– Ваша милость, – сказал он наконец, не поворачиваясь. – Он у нас в дороге не говорил. Он в дороге пел. Тихонько, но всю дорогу.
Он влез в седло и уехал, и конные за ним, и никто им ничего не сказал.
***
Мальчишку сняли первым.
Он слез сам, отказавшись от рук, и стал у колеса, держась за него, потому что после пяти суток телеги ноги ходили плохо.
Он был велик для тринадцати лет и худ, и на нём была казённая рубаха, чистая, серая, орденского покроя, из тех, что дают в подворьях за работу.
Глеб подошёл и присел перед ним на корточки, и это ему далось не сразу, потому что мёртвая нога не сгибалась как надо.
– Иван, – сказал он.
– Ванька, – сказал мальчишка.
– Ванька. Я Глеб Андреич, у меня твой отец работал.
– Я знаю, – сказал Ванька. – Он мне про вас говорил.
– Дай левую руку, – сказал Глеб.
Мальчишка спрятал левую за спину.
– Дай, – сказал Глеб. – Я лекарь. Я не за тем, чтоб глядеть, я за тем, чтоб поглядеть.
Ванька подумал и подал.
Мизинца на левой не было. Он был снят по второй сустав, и снят давно, и снят хорошо, и это Глеб увидел сразу: рубец лежал круглый, чистый, зажил без нагноения, и кожа была стянута аккуратно, лоскутом.
Он подержал эту руку в своих и повернул к свету.
– Кто резал? – спросил он.
– Ихний лекарь, – сказал Ванька.
– Больно было?
– Долго, – сказал Ванька. – А больно после.
– Отчего он тебе его снял?
Мальчишка поглядел на Глеба.
– Он не снимал, – сказал он. – Мне его сперва не он. Мне его дверью взяли, в июле, как привезли. Один человек велел мне руку в дверь положить, а я не поверил и положил, и он затворил. И после уж лекарь ихний резал остатки, потому что оно почернело.
Он сказал это ровно, и оттого стало хуже.
– Кто велел?
– Не знаю, – сказал Ванька. – Он в мирском был. Он мне после мятную лепёшку дал.
Таисья за спиной у Глеба отошла и села на ступень.
Глеб держал мальчишкину руку и слушал, как под пальцами идёт пульс, и пульс шёл частый, детский, восемьдесят с лишним, и рука была здоровая, и заживление было правильное, и всё это он отметил по порядку.
– Больше ничего с тобой не делали? – сказал он.
– Не, – сказал Ванька. – Меня кормили. Я там дрова носил и в трапезной убирал.
– Тебе говорили, зачем ты там?
– Говорили, – сказал Ванька. – Что покуда я тут, тятька будет говорить правду.
Глеб опустил его руку.
– Ты правильно ответил, – сказал он. – Иди с Марфой, тебя накормят и дадут другую рубаху. Эту не выбрасывай, отдай мне.
– Зачем?
– Затем, что она казённая и на ней стоит клеймо подворья, – сказал Глеб. – Она пойдёт в бумаги.
***
Дмитрия внесли в подклет, потому что там был стол, и Глеб велел прежде того открыть все два окна и вымыть щёлоком лавку.
Он снял рогожу сам.
Он снимал её медленно и полностью, и он смотрел, покуда снимал, и уже на середине знал, что скажет.
Плотник был жив.
Он лежал на сене, и от него шло то, что Глеб знал по войне и по чему ставил диагноз с трёх шагов, не наклоняясь.
– Дмитрий, – сказал он.
Плотник открыл глаза.
Он открыл их не сразу, и они пошли не туда, а после нашли, и в них было понимание, и это было худшее, что могло быть.
– Барин, – сказал он.
– Я.
– Приехали, – сказал Дмитрий. – Я говорил, что приедем.
Он говорил тихо и с остановками, потому что дышал часто и коротко, и на слове «говорил» у него в груди щёлкнуло.
– Молчи, – сказал Глеб. – Я тебя погляжу, и после будешь говорить, сколько захочешь.
Он глядел его двадцать минут.
Он перевернул его на бок с помощью Стужина и Захара, и глядел спину, и, когда открыл, Захар вышел за дверь и там его вырвало, и он вернулся и стал держать дальше.
Спина была съедена от копчика до лопаток.
Пролежни стояли в четырёх местах, и в двух из них было видно кость, и края были чёрные и сухие, а вокруг кожа была натянутая, лаковая, горячая, и от неё шёл тот приторный сладковатый запах, по которому лекарь знает, что дело кончено.
Мочи он не давал четвёртые сутки.
Глеб прощупал живот, надавил под правым ребром, потом слева, и Дмитрий на левом застонал.
Он прощупал ноги: они были холодные до колен и не отзывались.
Он проверил лоб тыльной стороной кисти, взял кисть и сосчитал.
Потом он положил его обратно на спину, накрыл до груди и сел на край стола.
– Слушайте все, кто тут стоит, – сказал он. – Я скажу один раз и вслух, потому что он это должен слышать первым.
Стужин у двери снял шапку.
– Дмитрий, – сказал Глеб. – Ты помираешь. Не через месяц. Сутки, может, полтора.