Плотник закрыл глаза и открыл.
– Ясно, – сказал он.
– Слушай дальше, чтоб знать, что с тобой, – сказал Глеб. – Тебя держали пять недель на спине и не переворачивали. От этого у человека прогорает кожа до кости, и в этих местах в кровь идёт гниль. Она уже пошла. У тебя от неё жар, и от неё же встали почки: ты четвёртые сутки не даёшь воды, и то, что тело должно выводить, стоит в тебе. Оттого у тебя туман в голове и оттого ноги холодные.
– А больно оттого же?
– Больно от спины, – сказал Глеб. – И ещё у тебя слева под ребром отбито и там натекло, старое. Тебя били по спине лежачего, и, поди, не однажды.
– Дважды, – сказал Дмитрий. – Не они. Приказный один, в августе. Ему после сказали, и он больше не приходил.
Глеб помолчал.
– Что я могу, – сказал он. – Я могу тебя обмыть, повернуть, вырезать чёрное, обложить и обвязать, и от этого тебе станет легче на несколько часов. Я могу дать тебе то, от чего ты перестанешь чувствовать спину, и от этого ты будешь спать и, может, не проснёшься.
– А вылечить?
– Нет, – сказал Глеб.
– Совсем нет?
– Совсем нет, – сказал Глеб. – Тут ни я, ни кто другой. Тут и через сто лет не станут лечить, я так думаю.
Дмитрий полежал.
– Хорошо, – сказал он. – Ты, барин, мне первый за пять недель сказал прямо. Они мне всё говорили «потерпи».
***
Резал Глеб через час, вымыв, и резал долго, и Аглая работала с ним, а Таисья держала свечу, потому что Кузьма ушёл к Ваньке и сидел с ним в поварне.
Пока резал, они говорили.
Это было то, чего Глеб не делал никогда: он говорил с человеком на столе не про дело.
– Барин.
– Молчи, я под лопаткой.
– Я молчу, – сказал Дмитрий. – Я после скажу.
– Говори, – сказал Глеб. – Тебе легче, когда говоришь.
– Ты моего Ваньку видел?
– Видел.
– Руку видел?
– Видел, – сказал Глеб. – Ему сняли мизинец по второй сустав. Резали хорошо, зажило чисто. Он с этой рукой будет работать и топором, и пилой, и писать, ежели захочет. Мизинец на левой в работе последний.
Дмитрий лежал, дыша в сено.
– Мне про это сказали на второй день, – проговорил он. – Показали. В тряпке.
Глеб остановил нож.
– Дальше, – сказал он.
– Они мне не грозили, барин, – сказал Дмитрий. – Ни разу. Они мне показали тряпку и сказали: это оттого, что ты в первый день сказал «не знаю». И после стали спрашивать снова, и я стал говорить.
– Что ты им сказал?
– Всё, – сказал Дмитрий. – Про двор, про людей, про то, кто у тебя ходит, про Печатника, про рыжую. Всё, что знал. Барин, я не стану врать: я сдал тебе всё, что во мне было, за девять дней. Я держался девять дней и после сдал.
Аглая у стола не поднимала головы.
– Слушай меня, – сказал Глеб. – Я тебе скажу как лекарь, а не как барин. Человек не выдерживает не потому, что слаб. Он выдерживает, покуда у него в счёте одна своя жизнь. Как только в счёт попадает второй, а второй – дитё, счёт кончается. Это не про тебя, это про всех. Я таких на войне видал десятки, и ни один из них не был трус.
– Всё равно я сдал.
– Сдал, – сказал Глеб. – И я на твоём месте сдал бы на восьмой.
Он взял корпию.
– Ты мне вот что скажи, – проговорил Дмитрий. – Ты про меня в июле говорил, что я сгорю, когда вскроется, что я тебе врал про Сухово?
– Говорил.
– Ну и сгорел, – сказал плотник и попробовал усмехнуться. – Ты, барин, всё вперёд знаешь. Тебе бы гадать за деньги.
Он полежал.
– Барин, я тебя об одном попрошу, – сказал он.
– Проси.
– Ваньку не отдавай, – сказал Дмитрий. – Ни им, ни в приказ, ни к матери, потому что мать в позапрошлом году померла, и он у меня один. Держи при себе. Он смышлёный и он молчать умеет, ты видал.
Глеб положил корпию.
– Обещаю, – сказал он.
Дмитрий повернул голову.
– Ты не обещаешь.
– Я в августе переменил, – сказал Глеб. – Одному не обещал, и он ушёл и не вернулся. С тех пор обещаю.
Плотник смотрел на него.
– Ты, барин, гляди, – сказал он. – Обещание – оно не бумага. Его не подпишешь.
– Знаю.
– Тогда ладно, – сказал Дмитрий. – А то я думал, ты мне скажешь по-старому: не обещаю.
Он закрыл глаза.
– Ты мне тогда лучше просто сделай, – сказал он.
Глеб сидел на краю стола с корпией в руке.
Он вспомнил, как это было сказано в первый раз: у поленницы, по весне, ещё до того, как я его перевернул, и как плотник тогда стоял с топором на плече и сказал это без обиды, как говорят о погоде.
Он вспомнил это подробно, все слова.
И то место, где у него должно было отозваться, стояло ровное.
– Сделаю, – сказал он.
***
Дмитрий умер в третьем часу ночи, в подклете, и умер тихо: он к вечеру ушёл в туман, потом стал говорить не с ними, а с кем-то, кого в подклете не было, и просил подать ему уровень.
Ванька был при нём.
Глеб этого хотел и это устроил: он привёл мальчишку в девять часов, посадил на скамью у изголовья и сказал ему то, что говорил в таких случаях всегда – что можно держать руку, что можно говорить, что тот слышит дольше, чем отвечает.
Мальчишка держал ему руку два часа и не заплакал.
Он заплакал в первом часу, когда отец перестал узнавать, и заплакал не в голос, а так, как плачут дети, которых учили не мешать.
В третьем часу Глеб положил два пальца ему на шею, подержал и сказал:
– Всё.
Он закрыл ему глаза сам.
Потом он велел Захару принести воды и чистого, а Таисье – увести Ваньку в поварню к Марфе и не оставлять одного до утра.
Аглая осталась.
Они с ней обмыли и убрали тело, как обмывали и убирали не раз, и, покуда обмывали, Глеб сказал:
– Кривая, ты его руки погляди.
– Гляжу.
– Ногти.
– Гляжу, – сказала Аглая. – Барчук, ты чего?
– Ничего, – сказал Глеб. – Он плотник. У него должна быть мозоль под большим и след от струга через ладонь. Я в июле их щупал, когда ему порез вскрывал.
– И что?
– Ничего, – сказал Глеб. – Стёрлись. Пять недель на спине.
Он накрыл его до подбородка полотном и постоял.
– Хоронить утром, за баней, рядом с Гришкой, – сказал он. – Стужина спрошу, он не откажет. Ваньке дать выспаться и не будить к яме, покуда сам не проснётся.
– Ты бы сам лёг, – сказала Аглая.
– Я лягу.
– На тебе роспись. Нынче я.
– Я знаю, что нынче ты, – сказал Глеб. – Пойдём наверх, я лягу, а ты сядь и вяжи, как Марфа.
Они поднялись из подклета, и Глеб задул свечу и притворил дверь.
Он лёг в горнице не разуваясь и заснул сразу, а Аглая села на лавку у двери, достала спицы и стала вязать.
***
Разбудил его звук.
Он проснулся не от крика и не от голоса, а от звука, который был совершенно на месте и совершенно не ко времени: внизу, под полом, кто-то встал с лавки.
Глеб открыл глаза.
Аглая сидела у двери со спицами в руках и не вязала.
– Слышала? – сказал он.
– Слышала, – сказала Аглая.
Она сказала это шёпотом.
Под полом скрипнуло второй раз, ближе к лесенке, и после этого что-то повели по стене – ладонью, ровно, с нажимом, как ведут в темноте, когда ищут дверь.
Глеб сел и стал натягивать сапог, который сползал во сне.
– Боярчик, – сказала Аглая. – Не бывает.
– Что не бывает?
– В дому не бывает, – сказала она. – В дому и в жилом не встают. Встают на пустошах, у разломов, за старицей. У людей, милый мой, покойник лежит.
Глеб взял со стола свечу и не зажёг её.
– Стужина буди, – сказал он. – И Захара. Тихо. И запри поварню снаружи, там Ванька и Марфа.
– Ты один туда не полезешь.
– Полезу, – сказал Глеб. – Кривая, у меня в подполе черта. Мне туда одному нельзя и никому нельзя, а всё-таки надо, потому что оно уже там.
Он взял из-под лавки топор Захара, оставленный с вечера, и постоял с ним в руке, и после положил обратно.
Аглая поглядела на него.
– Отчего не берёшь?
– Оттого, что с топором я его буду рубить, – сказал Глеб. – А рубить нельзя. Оно шевелится и после того, как разрубишь, и его тогда придётся собирать по частям, а тут дом и тут дети.