Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Плотник закрыл глаза и открыл.

– Ясно, – сказал он.

– Слушай дальше, чтоб знать, что с тобой, – сказал Глеб. – Тебя держали пять недель на спине и не переворачивали. От этого у человека прогорает кожа до кости, и в этих местах в кровь идёт гниль. Она уже пошла. У тебя от неё жар, и от неё же встали почки: ты четвёртые сутки не даёшь воды, и то, что тело должно выводить, стоит в тебе. Оттого у тебя туман в голове и оттого ноги холодные.

– А больно оттого же?

– Больно от спины, – сказал Глеб. – И ещё у тебя слева под ребром отбито и там натекло, старое. Тебя били по спине лежачего, и, поди, не однажды.

– Дважды, – сказал Дмитрий. – Не они. Приказный один, в августе. Ему после сказали, и он больше не приходил.

Глеб помолчал.

– Что я могу, – сказал он. – Я могу тебя обмыть, повернуть, вырезать чёрное, обложить и обвязать, и от этого тебе станет легче на несколько часов. Я могу дать тебе то, от чего ты перестанешь чувствовать спину, и от этого ты будешь спать и, может, не проснёшься.

– А вылечить?

– Нет, – сказал Глеб.

– Совсем нет?

– Совсем нет, – сказал Глеб. – Тут ни я, ни кто другой. Тут и через сто лет не станут лечить, я так думаю.

Дмитрий полежал.

– Хорошо, – сказал он. – Ты, барин, мне первый за пять недель сказал прямо. Они мне всё говорили «потерпи».

***

Резал Глеб через час, вымыв, и резал долго, и Аглая работала с ним, а Таисья держала свечу, потому что Кузьма ушёл к Ваньке и сидел с ним в поварне.

Пока резал, они говорили.

Это было то, чего Глеб не делал никогда: он говорил с человеком на столе не про дело.

– Барин.

– Молчи, я под лопаткой.

– Я молчу, – сказал Дмитрий. – Я после скажу.

– Говори, – сказал Глеб. – Тебе легче, когда говоришь.

– Ты моего Ваньку видел?

– Видел.

– Руку видел?

– Видел, – сказал Глеб. – Ему сняли мизинец по второй сустав. Резали хорошо, зажило чисто. Он с этой рукой будет работать и топором, и пилой, и писать, ежели захочет. Мизинец на левой в работе последний.

Дмитрий лежал, дыша в сено.

– Мне про это сказали на второй день, – проговорил он. – Показали. В тряпке.

Глеб остановил нож.

– Дальше, – сказал он.

– Они мне не грозили, барин, – сказал Дмитрий. – Ни разу. Они мне показали тряпку и сказали: это оттого, что ты в первый день сказал «не знаю». И после стали спрашивать снова, и я стал говорить.

– Что ты им сказал?

– Всё, – сказал Дмитрий. – Про двор, про людей, про то, кто у тебя ходит, про Печатника, про рыжую. Всё, что знал. Барин, я не стану врать: я сдал тебе всё, что во мне было, за девять дней. Я держался девять дней и после сдал.

Аглая у стола не поднимала головы.

– Слушай меня, – сказал Глеб. – Я тебе скажу как лекарь, а не как барин. Человек не выдерживает не потому, что слаб. Он выдерживает, покуда у него в счёте одна своя жизнь. Как только в счёт попадает второй, а второй – дитё, счёт кончается. Это не про тебя, это про всех. Я таких на войне видал десятки, и ни один из них не был трус.

– Всё равно я сдал.

– Сдал, – сказал Глеб. – И я на твоём месте сдал бы на восьмой.

Он взял корпию.

– Ты мне вот что скажи, – проговорил Дмитрий. – Ты про меня в июле говорил, что я сгорю, когда вскроется, что я тебе врал про Сухово?

– Говорил.

– Ну и сгорел, – сказал плотник и попробовал усмехнуться. – Ты, барин, всё вперёд знаешь. Тебе бы гадать за деньги.

Он полежал.

– Барин, я тебя об одном попрошу, – сказал он.

– Проси.

– Ваньку не отдавай, – сказал Дмитрий. – Ни им, ни в приказ, ни к матери, потому что мать в позапрошлом году померла, и он у меня один. Держи при себе. Он смышлёный и он молчать умеет, ты видал.

Глеб положил корпию.

– Обещаю, – сказал он.

Дмитрий повернул голову.

– Ты не обещаешь.

– Я в августе переменил, – сказал Глеб. – Одному не обещал, и он ушёл и не вернулся. С тех пор обещаю.

Плотник смотрел на него.

– Ты, барин, гляди, – сказал он. – Обещание – оно не бумага. Его не подпишешь.

– Знаю.

– Тогда ладно, – сказал Дмитрий. – А то я думал, ты мне скажешь по-старому: не обещаю.

Он закрыл глаза.

– Ты мне тогда лучше просто сделай, – сказал он.

Глеб сидел на краю стола с корпией в руке.

Он вспомнил, как это было сказано в первый раз: у поленницы, по весне, ещё до того, как я его перевернул, и как плотник тогда стоял с топором на плече и сказал это без обиды, как говорят о погоде.

Он вспомнил это подробно, все слова.

И то место, где у него должно было отозваться, стояло ровное.

– Сделаю, – сказал он.

***

Дмитрий умер в третьем часу ночи, в подклете, и умер тихо: он к вечеру ушёл в туман, потом стал говорить не с ними, а с кем-то, кого в подклете не было, и просил подать ему уровень.

Ванька был при нём.

Глеб этого хотел и это устроил: он привёл мальчишку в девять часов, посадил на скамью у изголовья и сказал ему то, что говорил в таких случаях всегда – что можно держать руку, что можно говорить, что тот слышит дольше, чем отвечает.

Мальчишка держал ему руку два часа и не заплакал.

Он заплакал в первом часу, когда отец перестал узнавать, и заплакал не в голос, а так, как плачут дети, которых учили не мешать.

В третьем часу Глеб положил два пальца ему на шею, подержал и сказал:

– Всё.

Он закрыл ему глаза сам.

Потом он велел Захару принести воды и чистого, а Таисье – увести Ваньку в поварню к Марфе и не оставлять одного до утра.

Аглая осталась.

Они с ней обмыли и убрали тело, как обмывали и убирали не раз, и, покуда обмывали, Глеб сказал:

– Кривая, ты его руки погляди.

– Гляжу.

– Ногти.

– Гляжу, – сказала Аглая. – Барчук, ты чего?

– Ничего, – сказал Глеб. – Он плотник. У него должна быть мозоль под большим и след от струга через ладонь. Я в июле их щупал, когда ему порез вскрывал.

– И что?

– Ничего, – сказал Глеб. – Стёрлись. Пять недель на спине.

Он накрыл его до подбородка полотном и постоял.

– Хоронить утром, за баней, рядом с Гришкой, – сказал он. – Стужина спрошу, он не откажет. Ваньке дать выспаться и не будить к яме, покуда сам не проснётся.

– Ты бы сам лёг, – сказала Аглая.

– Я лягу.

– На тебе роспись. Нынче я.

– Я знаю, что нынче ты, – сказал Глеб. – Пойдём наверх, я лягу, а ты сядь и вяжи, как Марфа.

Они поднялись из подклета, и Глеб задул свечу и притворил дверь.

Он лёг в горнице не разуваясь и заснул сразу, а Аглая села на лавку у двери, достала спицы и стала вязать.

***

Разбудил его звук.

Он проснулся не от крика и не от голоса, а от звука, который был совершенно на месте и совершенно не ко времени: внизу, под полом, кто-то встал с лавки.

Глеб открыл глаза.

Аглая сидела у двери со спицами в руках и не вязала.

– Слышала? – сказал он.

– Слышала, – сказала Аглая.

Она сказала это шёпотом.

Под полом скрипнуло второй раз, ближе к лесенке, и после этого что-то повели по стене – ладонью, ровно, с нажимом, как ведут в темноте, когда ищут дверь.

Глеб сел и стал натягивать сапог, который сползал во сне.

– Боярчик, – сказала Аглая. – Не бывает.

– Что не бывает?

– В дому не бывает, – сказала она. – В дому и в жилом не встают. Встают на пустошах, у разломов, за старицей. У людей, милый мой, покойник лежит.

Глеб взял со стола свечу и не зажёг её.

– Стужина буди, – сказал он. – И Захара. Тихо. И запри поварню снаружи, там Ванька и Марфа.

– Ты один туда не полезешь.

– Полезу, – сказал Глеб. – Кривая, у меня в подполе черта. Мне туда одному нельзя и никому нельзя, а всё-таки надо, потому что оно уже там.

Он взял из-под лавки топор Захара, оставленный с вечера, и постоял с ним в руке, и после положил обратно.

Аглая поглядела на него.

– Отчего не берёшь?

– Оттого, что с топором я его буду рубить, – сказал Глеб. – А рубить нельзя. Оно шевелится и после того, как разрубишь, и его тогда придётся собирать по частям, а тут дом и тут дети.

1634
{"b":"982732","o":1}