Он снял с гвоздя свой пояс и вынул из сумки шило – длинное, кованое, которым прошивал кожу и вскрывал нарывы, четыре вершка, с деревянной рукоятью.
– Свети, – сказал он. – Стой на лесенке и свети, и ниже трёх ступеней не спускайся.
***
Дмитрий стоял у лесенки, лицом к стене.
Полотно, которым его накрыли, лежало на полу, и он стоял босой, в подштанниках, сгорбленный, и правая рука его была поднята и лежала ладонью на бревне, и он вёл ею, коротко, вправо-влево, на одном месте.
Он не обернулся на свет.
Глеб остановился в трёх шагах и поглядел.
Он глядел на него так, как глядел на живых: на дыхание, на плечи, на то, как стоят ноги.
Дыхания не было.
Ноги стояли неверно – весом на пятки, коленями внутрь, как стоит человек, которого поставили, а не встал сам.
Глеб протянул руку и взял его за кисть – ту, что вела по стене.
Кисть была холодная и мягкая, и жилы в ней не было.
– Читать нечего, – сказал Глеб.
Он сказал это вслух, тем же голосом, каким сказал бы над столом.
Он подержал эту кисть, поднёс к себе и повернул ладонью вверх, и посмотрел на неё в свете аглаиной свечи: мозоли, которых не было, стёртые пять недель назад, чёрный ноготь на большом.
Потом он положил её обратно на бревно.
– Дмитрий, – сказал он.
Тот не повернулся.
Он вёл рукой по стене, и вёл всё в том же месте, и Глеб посмотрел, куда он ведёт, и увидел, что ведёт он не по стене.
Он вёл по полу-стене, по нижнему венцу, туда, где под бревном шла земля.
Под этой землёй в шести шагах лежала черта.
– Он к камню, – сказала Аглая с лесенки.
– Знаю, – сказал Глеб.
– Боярчик, у нас в дому...
– Знаю, кривая, – сказал Глеб. – Помолчи. Мне нужно одно дыхание, чтоб решить, и я решаю.
Он стоял в трёх шагах от того, что было плотником Дмитрием, и в голове у него шло то самое, что шло всегда: порядок.
Рубить нельзя. Сжечь нельзя, тут дом. Вязать бесполезно, оно не устанет. Ждать нельзя, оно идёт к черте.
Остаётся то, что он знал лучше всего на свете и чего не делал ни разу за две жизни, потому что делал всегда наоборот.
Он знал, где у человека соединяется голова с телом.
Он знал это не по книге. Он это держал в руках десятки раз: и на войне, когда доставали из-под колёс, и в прошлой жизни, когда снимал с носилок и щупал, целы ли позвонки, и в этой, когда глядел на дороге парня, убитого одним ударом снизу.
Между первым позвонком и черепом есть промежуток в полвершка, и в этом промежутке идёт то, чем человек дышит и стоит.
– Аглая, – сказал он. – Отвернись.
– Не отвернусь.
– Тогда свети ниже, мне нужен затылок.
Он шагнул вплотную, взял его левой рукой за лоб, как берут больного, чтоб отогнуть голову, и потянул на себя.
Голова пошла легко.
Он поставил шило в ямку под черепом, точно, с одного раза, потому что метил не наугад, а туда, где щупали пальцы, и ударил ладонью по рукояти коротким жёстким толчком, каким загоняют стамеску в мягкое.
Внутри чуть хрустнуло, коротко, как хрустит хрящ.
Всё, что стояло в этом теле, встало.
Оно осело сразу и на месте, без судороги, всей длиной, и Глеб принял его на себя, потому что стоял вплотную, и опустил на пол, придержав голову рукой, чтоб не било о бревно.
Он сделал это хорошо.
Он сделал это ровно так, как делают люди, которые двадцать лет держали в руках чужие головы, и он это отметил, покуда опускал: рука не дрогнула, шило вошло на нужную глубину и не глубже, крови почти нет, потому что нечему течь.
Потом сзади, от лесенки, коротко и очень высоко вскрикнули.
Ванька стоял на четвёртой ступеньке, босой, в чужой рубахе до колен, и держался обеими руками за перекладину, и Аглая с высоты своей ступени только теперь повернулась и потянулась его схватить.
Он всё видел.
Он не побежал.
Он стоял и смотрел, и смотрел не на отца.
Он смотрел на Глеба.
***
Марфа увела его в четвёртом часу, и Глеб не мешал ей и ничего не сказал, потому что говорить в тот час было нечего: он стоял в подполе с шилом в руке и с телом у ног.
Марфа увела и Аглаю.
Стужин пришёл в четвёртом часу, с фонарём, уже одетый, и стоял у лесенки, глядя на пол.
– Что было? – сказал он.
– Он встал, – сказал Глеб.
– Ты его?
– Я.
Стужин помолчал.
– Я такое видал на пустоши, – сказал он. – Дважды. В обоих разах мы стояли вчетвером и с рогатинами, и оба раза после этого пили трое суток. – Он поднял фонарь и осветил пол. – А ты тут стоял с шилом.
– Рогатины не было, – сказал Глеб.
– Не в том дело, барин, – сказал Стужин.
Он поставил фонарь на приступок.
– Я тебе скажу, а ты не серчай, потому что мне после будет не собраться, – проговорил он. – Я его нынче должен был вязать, а не ты его колоть. Я старший при воротах. Меня разбудила старуха и я шёл, и я не дошёл на двадцать шагов, потому что она сперва поварню запирала. И покуда я шёл, ты его уже уложил.
– Так вышло.
– Так не вышло, – сказал Стужин. – Так у тебя всегда. Ты, барин, всё делаешь сам, и всё делаешь верно, и всякий раз выходит, что нам с тобой нечего было делать.
Он нагнулся, взял тело под мышки и поволок к стене, чтоб не лежало у лесенки.
– Мальчонку жалко, – сказал он. – Он теперь так и запомнит.
Глеб стоял и глядел на своё шило.
– Ростислав Кузьмич, – сказал он. – Ты у ямы над Гришкой говорить не стал.
– Не стал.
– Я над Дмитрием тоже не стану, – сказал Глеб. – Не оттого, что нечего. Оттого, что я нынче не имею права.
***
Похоронили в десять, за баней, рядом с Гришкой, и ямы теперь стояли две, и над второй Глеб не говорил ничего, как обещал себе ночью.
Говорила Марфа.
Она сказала, что человек делал притолоки и оконницы и что в поварне у неё до сих пор стоит его лавка, и что лавку она не отдаст никому, и что царствие небесное, и заплакала, и на этом всё кончилось.
Ванька стоял с Кузьмой и держался за его пустой рукав.
После ямы, когда двор разошёлся, Устинья подошла к Глебу сама.
Она подошла с Настей на руках, хотя девчонка была уже велика, чтоб её носить, и стала перед ним.
– Барин.
– Устинья.
– Мне его не привезут, – сказала она.
Глеб посмотрел на неё.
– Ты почём знаешь?
– Я нынче узнала, – сказала Устинья. – Как плотника привезли, так и узнала, и я это два дня в себе носила, а теперь скажу и больше не стану.
Она поправила девчонку на бедре.
– Их же двоих взяли за одно дело, – сказала она. – Одного за то, что соврал про Сухово, другого за то, что пошёл сам. И плотника они отдали. Отдали в рогоже, отдали с бумагой, отдали с сыном. Стало быть, плотник им кончился.
– Кончился, – сказал Глеб.
– А моего не отдают, – сказала Устинья. – Ни в рогоже, ни с бумагой, ни живого. Стало быть, мой им не кончился.
Она сказала это ровно и глядела Глебу в лицо.
– Я его не жду, – сказала она. – Я его с той телеги ждать перестала. И я нынче за него не плачу, барин. Я нынче им горжусь, и это, ежели по правде, много хуже, чем плакать, потому что плакать оно проходит.
Она пошла к дому.
На третьем шаге она обернулась.
– И ты его не ищи, – сказала она. – Ты будешь искать, потому что ты всё ищешь. А ты не ищи. Оставь его там, где он стал.
***
Ваньку он нашёл к вечеру в конюшне.
Мальчишка сидел на топчане у сбруйной, там, где спал Степан, и Степана в конюшне не было, потому что Степан ушёл к лошадям и не мешал.
Глеб сел на бочку напротив, не близко.
Они помолчали.
– Ты меня боишься? – сказал Глеб.
– Не, – сказал Ванька.
– Скажи правду.
– Правда, – сказал Ванька. – Я вас видел ночью. Вы его... – он не нашёл слова и показал рукой, коротко, ладонью вперёд, как показывают толчок. – Вы его положили.
– Положил.
– Он уже не был тятька, – сказал мальчишка. – Я знаю. Я на Устье видал, как мужики за околицей одного такого кололи, и он был совсем не человек. – Он поглядел на свои руки. – А только он ходил, как тятька. У него плечо левое ниже.