Глава 11 Псков
Письмо из столицы пришло двадцать второго, с коробейником, который брал за доставку вдвое и оттого доходил.
Ольга взяла его на крыльце, поглядела на надпись и не стала распечатывать сразу.
– Что? – сказал Глеб.
– Аграфенина рука, – сказала она. – Она мне за четыре месяца писала трижды, и все три раза про деньги. А тут четыре листа.
Она села на ступень, надорвала и стала читать.
Глеб стоял рядом и глядел не в письмо, а на неё, потому что читать вверх ногами он не умел, а читать людей умел.
На втором листе у неё стало другое лицо.
Не испуг. У неё сошло с лица то живое, что было на нём четыре дня, и осталась работа.
– Читай вслух, – сказал Глеб.
– Не всё.
– Читай то, что мне.
Ольга перевернула лист.
– «А ещё, Оленька, извести тебе надобно про псковское, – прочла она. – Двадцать восьмого июня объявились под Псковом любопытные. Двое. Спрашивали в Опочке на постоялом и после в самой вотчинке у старосты Никифора: не проходила ли по весне закрытая подвода, крытая, с одним провожатым, и не свозят ли зоринские людей. Староста наш дурень божий, но не совсем: сказал, что подвод не видал, и в тот же день послал ко мне пешего с оказией, за что я ему дала рубль». – Ольга подняла глаза. – Дальше про сено. Дальше опять про это.
– Читай про это.
– «А я, Оленька, того человека, что спрашивал, велела приметить. Приметили: не воры и не наши городские. Спрашивали по форме: сперва у старосты бумагу свою показали, после в кабаке платили за вино и спрашивали ласково. Бумага, сказывают, с орлом. И, стало быть, это не Эльжбетино любопытство, дитятко. Это приказ».
Она сложила лист по сгибу.
– Течёт, – сказала она.
– Течёт, – сказал Глеб.
Ольга сидела на ступени, поставив локти на колени, и глядела на землю у своих ног.
– Я эту вотчинку держала девять лет как мёртвый груз, – сказала она. – Четыре двора, гнилые, отцу за долг досталась. Я про неё в столице не сказала никому за девять лет, кроме одного человека и одного раза, в марте, вечером, промеж прочего.
– Я помню, ты писала.
– Я тебе писала, что подсунула ей пустышку, и ты мне ответил, что это разумно, – сказала Ольга. – Три строки. Я тогда обиделась.
– Отчего?
– Оттого, что я четыре месяца носила это в себе одна, а ты написал «разумно», – сказала она. – А нынче я сижу и думаю, что «разумно» и было всё, что тут можно ответить.
Она встала.
– Ну, – сказала она. – Значит, у меня в столице течь, и течёт она восемь недель, и я узнала об этом на восьмой, сидя за полторы тысячи вёрст, на чужом дворе, у которого нет ни одного человека в приказе.
– Двор не чужой.
– Двор не чужой, – согласилась Ольга. – А приказа в нём нет.
Глеб сел на ступень, потому что стоять ему было ещё лень – второй день после того, как выспался, тело у него брало своё и требовало сидеть.
– Ольга Никитична, – сказал он. – Спроси у меня, что тебе нужно.
Ольга поглядела на него.
– Я не понимаю вопроса.
– Понимаешь, – сказал Глеб. – Ты четыре дня работаешь на моём дворе, и ты за четыре дня переделала мне тайник, рассылку, запрос в правление и половину моей головы. И ты за четыре дня не попросила у меня ни одного человека, ни одной лошади и ни одной копейки. Ты сидишь и решаешь одна, потому что у тебя это в породе, как у меня.
– Мне некого просить.
– Меня, – сказал Глеб.
Ольга помолчала.
– Хорошо, – сказала она. – Тогда слушай. Мне нужен человек, который в столице никому не известен, у которого нет ни лица, ни дела, и который поедет туда не от меня. Мне нужны деньги на две недели такому человеку. И мне нужно твоё слово, что ты в это не полезешь сам и не станешь ничего чинить своим лекарским умом, потому что в столице лечить будут меня, а не ты.
– Даю, – сказал Глеб.
– И ещё одно, – сказала Ольга. – Мне нужно, чтоб ты мне сказал сейчас: я эту течь заведу дальше или заткну?
– Ты уже решила.
– Я решила. Я хочу услышать, что ты решил бы то же.
Глеб подумал.
– Я третьего дня доплатил обительскому возчику за то, чтоб он и дальше ел на постоялых с орденскими возчиками, – сказал он. – Течь – это дорога с двумя концами. Заткнуть её можно один раз, и после ты слепая. Кормить её можно долго.
– Кормить, – сказала Ольга.
Она пошла в дом и от двери обернулась.
– Тогда я нынче напишу три письма, – сказала она. – И в двух из них будет неправда, и обе неправды будут скучные.
***
В столице стояла та неделя июля, когда с реки не тянет вовсе и город пахнет сам собой.
Аграфена спала теперь внизу, в бывшей людской, потому что верх выстыл и топить его для одной старухи было баловством, а с сентября она рассчитывала не топить и людскую.
Дом стоял пустой на три четверти. Мебель была на месте: продавать её значило сказать городу, что Зорины кончились, а этого Ольга не велела, и Аграфена не сделала бы и без приказу.
Она вставала в пятом часу, обходила дом, отпирала и запирала за собой каждую дверь и вела счёт свечам.
Староста Никифор приехал сам на девятый день после того, как послал пешего.
Он приехал на телеге, привёз двадцать фунтов сушёных грибов, потому что ехать в барский дом с пустыми руками не умел, и стоял в сенях, не решаясь пройти дальше половика.
– Проходи, – сказала Аграфена. – Барыни нет, кланяться некому.
– Я, матушка, обождать могу.
– Год обождёшь? Она на севере.
Никифор потоптался и прошёл.
Он был мужик лет пятидесяти, лысый, с обгорелой на солнце шеей, и говорил он медленно, как говорят люди, которых никто никогда не слушал до конца.
– Матушка Аграфена Саввишна, – сказал он. – Я ведь чего приехал. Я в письме не всё сказал.
– Садись и говори всё.
Никифор сел на край скамьи.
– Они, стало быть, второй раз приезжали, – сказал он. – Двенадцатого числа. Уже один, без товарища. И уже не спрашивал.
– А что делал?
– Меряли, – сказал Никифор. – Он с плотником нашим, с Кондратом, обошёл все четыре двора и обмерил гумно, овин и два сарая. Шагами. И записывал. А после спросил, сколько у нас в вотчине народу по ревизии и сколько душ на самом деле.
Аграфена села напротив.
– Он тебе сказал, зачем?
– Сказал, – ответил Никифор. – Сказал: имение отписное, вам, мужикам, худа не будет, а нам знать надо, что тут стоит.
– Отписное, – повторила Аграфена.
– Я ему говорю: как отписное, барин, оно зоринское. А он мне: а ты, дед, много ли бумаг видал?
Старуха сидела и молчала так долго, что Никифор забеспокоился.
– Матушка, я, может, чего не так сказал?
– Ты всё так сказал, – проговорила Аграфена. – Ты, Никифор, нынче привёз мне грибов и то, за что тебе цены нет.
Она поднялась, дошла до столика, где лежала конторская книга, и постояла над ней, положив на неё руку и не открывая.
Она думала не про Псков.
Она думала про то, что в марте, когда Ольга придумывала свою пустышку, вотчинка была выбрана за то, что мёртвая, гнилая и никому не нужная. И что теперь по этой мёртвой и никому не нужной вотчинке идут с шагами и записывают гумно.
Ольгину проверку прошли не так, как она ставила.
Течь была не в том, что кто-то поехал глядеть, куда Зорины свозят людей. Течь была в том, что кто-то, узнав про мёртвую вотчинку под Псковом, немедля пошёл смотреть, что там стоит и сколько с неё взять.
– Никифор, – сказала Аграфена. – Ты у меня переночуешь и завтра поедешь обратно, и повезёшь от меня бумагу. Я тебе напишу приказ по вотчине, глупый и длинный, про починку овина, и ты его повесишь в кабаке на видном месте. Пущай висит.
– На что, матушка?
– На то, что коли эта бумага через месяц окажется у меня в столице пересказанной, – сказала Аграфена, – я узнаю, через чей кабак она пошла.
Она подумала.
– И вели Кондрату овин не починять, – прибавила она. – Пущай стоит гнилой, как стоял. У нас с тобой, Никифор, теперь одна работа: быть бедными и глупыми, покуда я не скажу.